Не-революция в экономике

Пока экономисты спокойно взирают на свои модели, некоторые из них слышат отдаленный гул революции. Год назад нобелевский лауреат экономист Джозеф Стиглиц объявил, что капитализм переживает «еще один экзистенциальный кризис», в котором виновата «неолиберальная идеология». Теперь Роберт Скидельски провозгласил наступление «тихой революции в макроэкономике». Мартин Сандбу из Financial Times предпочитает множественное число, говоря о «революциях, происходящих в макроэкономике».

Предполагается, что расширяющееся признание агрессивной фискальной политики является первым принципом нового постреволюционного режима. Даже Международный валютный фонд, который когда-то называли «преимущественно фискальным» из-за стремления повсеместно ввести жесткую экономию, теперь призывает к дополнительным финансовым стимулам для борьбы с кризисом. Итак, если революция идет полным ходом, что это за революция? Следует ли традиционным макроэкономистам опасаться интеллектуальной гильотины?

На практике действительно происходят кардинальные перемены. Согласно январскому обновлению «Финансового монитора МВФ», бюджетный дефицит в 2020 году составил в среднем 13,3% ВВП в странах с развитой экономикой и 10,3% в развивающихся странах, а в 2021 году превысит 8% для обеих групп стран. Фонд ожидает, что валовой государственный долг достигнет 99,5% мирового ВВП к концу года.

Но здесь не происходит никакой концептуальной революции. Идея о том, что в ловушке ликвидности – когда процентные ставки не могут упасть ниже – фискальная политика является единственным выбором, ключевая для общей теории Джона Мейнарда Кейнса. Большинство мейнстримных макроэкономистов призвали к решительному фискальному ответу на финансовый кризис 2007-2009 годов, а также на COVID-19. Некоторые профессора отрицают, что налогово-бюджетные стимулы играют важную роль, но нужно очень постараться, чтобы найти сторонников этой позиции.

Что в самом деле изменилось, так это политика. В конце 2008 года советники президента США Барака Обамы потребовали бюджетного стимулирования на сумму USD 1,8 трлн. Конгресс принял пакет на сумму менее USD 800 млрд, несмотря на возражения всех республиканцев Палаты представителей и 38 из 41 сенатора-республиканца. Перенесемся в март 2020 года. Конгресс одобрил пакет стимулов на сумму USD 2,2 трлн. Все сенаторы-республиканцы проголосовали «за». Что изменилось? Ну, республиканец Дональд Трамп был президентом.

В Германии канцлер Ангела Меркель также перевернула фискальную политику с ног на голову. Она убедила гиперконсервативный экономический истеблишмент Германии не только создать дефицит в 2020 году, но и выпустить облигации совместно с другими странами Европейского союза – на что ранее было наложено табу – для финансирования фонда восстановления от пандемии в размере EUR750 млрд (USD909 млрд).

Мир теперь также отличается от того, каким он был до кризиса 2007-2009 годов. В 80-е и 90-е годы реальные процентные ставки были положительными, а в некоторых странах – высокими. Правительство с большими долгами должно было ежегодно выплачивать значительную часть своего бюджета в виде процентов. Эти деньги не были потрачены на здравоохранение, образование, социальное обеспечение или зеленую инфраструктуру. В этой ситуации большинство экономистов – даже прогрессистов – советовали проявлять осторожность.

Сегодня, когда реальная процентная ставка находится на уровне нуля или ниже, страна, находящаяся в такой же ситуации, должна осуществлять реальные процентные платежи – ну, в общем, нулевые. Поэтому неудивительно, что уважаемые экономисты, такие как Оливье Бланшар из Массачусетского технологического института, утверждают, что устойчиво низкие процентные ставки уступают место большему государственному долгу.

Концептуальная революция действительно произошла, но она была связана с денежно-кредитной политикой и началась более десяти лет назад. После кризиса 2007-2009 годов центральные банкиры начали делать то, что «врачи» традиционно не рекомендовали. Под новыми ярлыками – «количественное смягчение» и «кредитное смягчение» – они напечатали триллионы долларов в новых деньгах и использовали их сначала для покупки государственных облигаций, а затем корпоративных облигаций.

На протяжении десятилетий мы, макроэкономисты, учили студентов, что в долгосрочной перспективе уровень цен примерно пропорционален денежной массе, так что, если удвоить денежную массу, накопленная инфляция в конечном итоге достигнет 100%. Но за 12 лет, начиная с января 2008 года, Федеральная резервная система увеличила наиболее распространенную денежную единицу в три раза, и последующая инфляция практически не изменилась. За год, прошедший с начала пандемии коронавируса, тот же показатель денежной массы увеличился в четыре раза, а инфляция все еще не появилась.

Эти новые факты заставили макроэкономистов поспешить перестроить старые модели. Так же как и растущее осознание того, что новая, «нетрадиционная» денежно-кредитная политика, похоже, работает, в том смысле, что помогает восстановить финансовую стабильность и снизить глубину рецессии. В 2014 году Бен Бернанке язвительно заметил, что «проблема количественного смягчения заключается в том, что оно работает на практике, но не работает в теории». К настоящему времени макроэкономисты написали десятки работ, разъясняющих условия, при которых количественное смягчение работает в теории и на практике.

Сандбу твердо придерживается мнения, что происходит еще одно изменение: растущее осознание того, что множественное равновесие должно стать решающим фактором при разработке политики .На стандартной диаграмме, если графики спроса и предложения пересекаются только один раз, этот рынок имеет уникальное равновесие. Если они пересекаются два, три или более раз, то срабатывает множественное равновесие.

Это тоже не является концептуально новым. Политически некорректная аналогия Кейнса с «конкурсом красоты» в его Общей теории намекала на множественное равновесие. В 1965 году британский экономист Франк Хан опубликовал знаменитую статью, в которой утверждалось, что все денежные экономики имеют более одного равновесия.

Практические последствия огромны .Если существует более одного возможного равновесия, ожидания могут быть самореализуемыми: пессимизм дает результаты, свойственные пессимизму, и изменения могут произойти внезапно и без предупреждения. Политики все больше осознают эту опасность. Как указывает Бланшар, риск кризиса доверия в погони за долгами является наиболее важным контраргументом против того, чтобы позволить государственному долгу расти.

Стремление избежать плохого равновесия может вызвать квазиреволюционный политический активизм – в духе обещания в 2012 году тогдашнего президента Европейского центрального банка Марио Драги, что ЕЦБ сделает «все возможное» для спасения евро. Но риск самореализующейся паники также может потребовать политического благоразумия, а не революции. Если регулирующие органы беспокоятся о массовом изъятии средств из банков, они потребуют от банков держать большие резервы наличности на каждый доллар, который они получают на депозитах. Если вас беспокоит накопление государственного долга, вы будете голосовать за политиков, которые выступают за меньшие займы и с более длительными сроками погашения.

В своей одноименной песне Битлз выражают скептическое отношение к революции:

Ты говоришь, что хочешь революции
Ну, знаешь ли
Мы все хотим изменить мир.
Ты говоришь, что это эволюция.
Ну, знаешь ли
Мы все хотим изменить мир.

Для макроэкономики недавние события предполагают эволюцию, а не революцию. И именно эволюция – приспособление к новым обстоятельствам – привносит в мир долговременные изменения.

Источник: Project-syndicate

Перевод: Наше мнение

Добавить комментарий

Наше Мнение © 2003-2021

Публикация писем читателей не означает согласие авторов проекта с высказанным мнением.