Женское начало белорусской истории

Какое счастье, что наконец-то великими мыслителями XXI века положен конец сказочному спору времён Шахрезады о том, что было первым: яйцо или курица! Вот оно первое – яйцо. И мы имеем счастье созерцать его ежедневно с многочисленных рекламных плакатов. Но если вдуматься и вспомнить наиболее реальную и популярную теорию академика А. Опарина о происхождении жизни, то яйцо – не что иное, как процесс образования клетки из простейших белковоподобных соединений и комплексных коллоидных систем «коацерватов». А клетка, как известно, состоящая из ядра (желток) и цитоплазмы (белок), в дальнейшем размножается простым делением. В результате последовательного процесса деления и объединения она, в конце концов (вместе с рыбами, моллюсками, динозаврами, приматами и прочими), превращается в курицу. С этой точки зрения не курица является «материнской платой», а яйцо, выросшее как клетка из недр питательного водного раствора, круто замешанного на энергии вулканов и гроз.

Так и в нашей истории – первоначальная материнская плата была, безусловно, женской. Вспомним первую историческую повесть: «Прислал Володимир к Рогволоду. Хочу поять дщерь твою…» И только потом мы узнаём, что Рогволод полоцкий «пришёл из-за моря», и что Владимир рождён от рабыни Малуши, и что брата своего Ярополка убил, забрав себе и его жену-гречанку. Рогнеда – редкий случай – хотела отомстить Владимиру не только за себя и сына, но и за всю землю Полоцкую, за своих родителей. Фактически она, а не Владимир (формальный отец Изяслава) стала родоначальницей и продолжательницей полоцкой династии князей.

Когда в XII веке над страной нависла угроза физического уничтожения, порабощения, на исторической арене появилась другая полочанка – Евфросиния Полоцкая. В совсем юном возрасте она пошла в монастырь не только потому, что не хотела выходить замуж, но и аргументировала свой поступок тем, что вокруг много неправды и страданий. Она ушла в монастырь с целью помочь людям, стране. И ведь как в воду глядела! После широкомасштабной военной операции 1129 г. (1127 г. по летописи) все полоцкие родовые князья оказались в плену и были высланы в Византию. В Полоцкой земле не осталось ни одного Рогволодовича-Всеславича, кто имел бы право и мог бы управлять страной. Евфросинии в это время было около 25 лет. К моменту, когда вернулся первый князь, – 29, остальные князья – ей 36. После, в середине XII в., начинается «чехарда» князей: изгнание, избрание, вновь изгнание. Словом, смутный период…

Но вот в Новгороде, в Кокнессе и опять в Новгороде археологи находят необычные печати, принадлежащие женщинам из полоцкой генеалогической линии. И среди них две печати Евфросинии Полоцкой. Самое необычное то, что подобные печати привешивались только к государственным документам и никак иначе! Правом иметь подобную печать обладал только правящий князь и никто другой! Это дало основание известному учёному, академику РАН В. Янину ещё в 1970 г. высказать мысль, что в Полоцке в 30-50-х гг. XII века существовала совершенно необычная для того времени форма правления, названная им «полоцким матриархатом».

В. Татищев, державший в руках единственно известную полоцкую летопись (так называемую летопись Еропкина), не удержался, чтобы не пересказать сюжет 1217 г. В нём главную роль опять-таки играет женщина – жена полоцкого князя Бориса Давыдовича поморянка Святохна. Хитростью добившись удаления из Полоцка пасынков и расправившись с их приверженцами, Святохна начала своих земляков «во все чины и управления вводить, многое имение им раздавала, дабы могли чем людей к себе в любовь приврасчать». В её руках фактически сосредоточилась вся власть в городе. После драматических перипетий (предательства, подстрекательства и убийств) справедливость восторжествовала, и Святохна оказалась в тюрьме. А вот «князю же никоего вреда не учинили», будто и не его это была жена. Некоторые историки оспаривают реальность «Повести о Святохне». Возможна и хронологическая ошибка. Но уж больно сомнительно, чтобы на пустом месте В. Татищев придумал такую увлекательную, почти детективную повесть о женщине-правительнице.

На наш взгляд, ведущую роль в истории ранней белорусской государственности женщины начали играть значительно раньше. В начальных статьях «Повести Временных лет» Полоцк занимает в перечислениях стабильно 4-е либо 5-е место: при расселении народов, кто говорит на славянских языках, о расселении славян, о призвании варягов и раздаче земель. После походов князя Олега на Византию 907, 912 гг. в договорах о мире и контрибуциях на 4-м месте находится некто Веримуд, по иерархии явно полочанин. А в договоре князя Игоря 944 г. на этом месте оказался, без сомнения, представитель польского дома Улеб от князя Володислава. Но вот сразу-то за ним некто Каницар от Предславы. И это соседство совершенно не случайно. Не утомляя читателя долгой аргументацией (это предмет отдельной научной статьи), заметим, что в «Повести Временных лет» под именем Владислава (Володислава) упоминаются 2 чешских князя, 3 галицких и луцких, 6 польских. В «Великопольской хронике» этого периода – ещё 3. А вот среди «русских» князей имя Владислав приписывается только одному гипотетическому сыну Игоря, внуку Рюрика – единственному из 15 колен, более 200 князей! Мало того, другой Владислав, не князь, а воевода Ростислава Мстиславича в 1166 г. атрибутируется летописцем куда как конкретно: «лях». Вот и получается, что рядом с представителем польского княжеского дома и географически, и политически могла быть только полочанка. Да и не простая полочанка, а женщина-правительница, возможно даже и воительница.

Кроме того, что имя Предслава (Передслава, Предислава) безусловно славянское, заметим, что именно это имя было наиболее популярно среди полоцких княжон либо так или иначе переплеталось с полочанами. Судите сами.

После Предславы 944 г. ещё до 988 г. топографически недалеко от укреплённого «Города Владимира» в Киеве на реке Лыбедь существует «сельцо Предславино» (сейчас район ул. Рогнеденьской близ Бессарабского рынка). И надо ж так случиться, что именно здесь Владимир поселяет свою полоцкую жену Рогнеду. Рогнеда рожает Владимиру детей, в том числе и двух дочек. Старшую, как нетрудно догадаться, назвали… Предславою. А вторую назвали созвучно – Премислава. Заметим (в скобках), что после злополучного покушения на Владимира и высылки в Полоцкую землю народное предание дало Рогнеде имя-антипод – Горислава.

В первой половине XII в. в роду Ярослава Мудрого появляются ещё две Предславы: дочь Святополка Изяславича (1104 г.) и Святослава Ярославича (1116 г.), отданные впоследствии замуж за иноземцев. Но в это же время рождается и полоцкая Предслава – Евфросиния (около 1104 г.). Если в линии Ярослава Мудрого можно усмотреть имя княжон в честь дочери Владимира и Рогнеды (внучка и правнучка), то Евфросинию от Предславы Владимировны отделяют четыре поколения князей. Такой разрыв и традиционность в передаче имён от дедов к внукам позволяет полагать, что либо у Брячислава Полоцкого, или, скорее всего, у Всеслава Чародея жену также звали Предслава. Всеслав умер в 1101 г. Евфросиния родилась через три года. Очень допустимо, что её назвали в честь бабки, прабабки и прапрабабки. Но не только имя унаследовала Евфросиния…

Догадка, высказанная академиком В. Яниным об особенном положении полоцких женщин княжеского родовода, нашла ещё одно подтверждение. В 1990 г. во время археологических раскопок на территории полоцкого монастыря была найдена ещё одна печать XII в. (хранится в Полоцком Национальном историко-культурном музее-заповеднике). На лицевой стороне печати – погрудное изображение Христа. На оборотной надпись, которая читается как «Господи помози рабе...». «Рабе» – аналогично надписям на всех женских печатях XII в. И категорически отличается от надписи «рабу (рабоу)» – мужской атрибутации. Совпадает и написание некоторых букв с известной печатью Евфросинии. Но самое главное – изображение Христа-Спасителя, Спаса. Все известные печати с изображением Христа можно пересчитать по пальцам! А подобного погрудного вообще нет. Надо ли напоминать, что основанный Евфросинией монастырь и до сих пор называется Спасо-Преображенским!? Но, пожалуй, самое любопытное то, что печать принадлежит не Евфросинии. Она значительно меньше и проще известной евфросиниевской. Тогда кому?

Житие самой Евфросинии говорит о том, что вместе с игуменьей в монастыре жили и молились её сёстры – Евдокия и Евпраксия. Евпраксия отправилась вместе с Евфросинией в паломничество. За игуменью осталась Евдокия. Очевидно, судя по самому факту наличия женской печати, Евфросиния передала Евдокии не только свои духовные, но и светские полномочия. Как известно, Евфросиния отправилась в паломничество зимой 1167 г. В это время на полоцкой кафедре был епископ Дионисий, появившийся после длительного отсутствия в Полоцке епископов как таковых (1143-1156 гг.). В это же время за полоцкий «стол» воевали Всеслав Василькович и Володарь Глебович. О политической стабильности говорить не приходилось. И всё-таки она ушла из города, зная, что в этой жизни в него уже никогда не вернётся. Почему?

Возможно, ответ найдём в том, что ей было на кого оставить не только монастырь, но и город, и всю страну. На молодых и амбициозных князей надежды не было. На поставляемых из Киева епископов, в судьбе которых не последнюю роль играли и сами киевские князья, – тоже. Единственное, что оставалось незыблемым в передаче и осуществлении светской власти в Полоцке в то время, – это они – прямые наследницы княжеской линии Рогволодовичей-Всеславичей. Только они, постригшись в монашенки, были лишены властных амбиций и могли выступать в роли третейских судей, решать общегосударственные вопросы. Уход Евфросинии – это не только религиозное паломничество. Вспомним, что по дороге она встречалась с византийским императором и была принята константинопольским патриархом. Вспомним, что именно оттуда, из Византии, ей присылали книги и драгоценные иконы. А что это, если не активная дипломатическая политика! (Между прочим, житийный факт присылки ценностей из Византии именно в монастырь сравнительно недавно получил материальное подтверждение. Во время реставрационных работ в храме Спаса в Полоцке под самым куполом, в барабане были обнаружены так называемые голосники. Самое удивительное, что они были сделаны из усечённых и вмонтированных в толщу стен амфор – сосудов, в которых из Византии и Северного Причерноморья к нам привозили оливковое масло, вино и сыпучие продукты.)

Вспомним цитату из Жития Евфросинии: «Собрала вас, словно птенцов, и уже лопата лежит на гумне... но не прорастаете вы пшеницей чистой...» Вряд ли эти слова были адресованы сёстрам-монашенкам и послушницам. В них обращение как раз ко всем остальным – полочанам, жителям Полоцкой земли. Только они могли «не прорастать», не оправдывать её надежд, а не те, кто добровольно пришёл в монастырь. И тогда становится понятным, что Евфросиния всю жизнь собирала вокруг себя все духовные и светские силы для служения Богу и на благо людей. И это завещание, как и право распоряжаться печатью, передала своей сестре. И в этом, но на более высоком, уже духовном уровне проявилась именно женская, «матриархальная» линия полоцкой истории.

Только на первый взгляд может показаться, что история X-XII вв. не актуальна для нас сегодняшних. Если исходить из посыла о всеобщей взаимосвязанности мира, природы и общества, то нетрудно увидеть, что, по крайней мере, на нашем европейском пространстве многое совпадает с цикличностью так называемых больших и малых климатических оптимумов. Они повторяются с завидным постоянством каждые 500-1000 лет. Сейчас как раз идёт смена одного из них в сторону климатического потепления и трансформации политического пространства. Обратите внимание, как активно в последнее время именно «женский фактор» влияет на мировую политику, экономику: женщины-президенты, женщины-канцлеры, женщины-бизнес-леди. Оказывается, лично мы это уже когда-то «проживали». А всё новое, как известно, – хорошо забытое старое. Может, и сегодня нам важнее материнская ласка и любовь, чем отцовская увесистая оплеуха?

 

Метки
Добавить комментарий

Наше Мнение © 2003-2020

Публикация писем читателей не означает согласие авторов проекта с высказанным мнением.