«Честные люди»

/Невидимое явное/

«Честные люди»

Я сделал маленькое личное открытие в области грамматики. Оно выявляет новую значимость кавычек. Но, если угодно, это социологическое, даже «онтологическое» открытие. Оно говорит нам о двойственности нашего мира; двойственности, не укладывающейся  в классическую философскую дихотомию доксы и алетейи. Ибо только самым наивным или циночно-беззаботным не известно, что в нашем мире есть честные люди и «честные люди»; есть правда, справедливость, стыд, закон, добро – и есть «правда», «справедливость», «стыд», «закон», «добро». И это различие касается абсолютно всего, тень этого различия падает на все. К примеру, точно так же есть зло и есть «зло», есть враги народа – и есть «враги народа» (и среди последних вы никогда не найдете первых). Или: есть те, которые таковы, каковы они суть; и есть те, которые таковы, какими им указано и приказано быть.

Посмотрим же на одного «честного человека» и сравним его с судьбой честного человека. Ведь (вспомним Фуко) «если мы желаем, чтобы поставленная проблема была более жесткой, точной и способной вызвать серьезные вопросы, разве не надо пытаться рассмотреть их как раз в наиболее единичных и конкретных формах»? Первый является «поборником нравственности», всюду ратует за «патриотическое воспитание молодежи», кочует с одной сцены на другую, клеймя коварный Запад, и – преуспевает; он всегда у кормушки – и не дай Бог кому-то посягнуть на нее. Второй … надо ли говорить об этом бедолаге? Да о нем и не говорят; а если невзначай высунется, «честные люди» его так оплюют, что потом всю жизнь не отмоется.

Меня всегда интересовало то, почему люди соглашаются быть подлецами, нравственными ничтожествами. И меня не удовлетворяли ответы типа того, что так им выгодно или что их принудили к этому обстоятельства и другие люди. В таком случае мы все – «жертвы обстоятельств». Меня интересует во всех этих вещах некая обязательная сила нравственности – даже тогда, когда сама эта нравственность попирается. Ведь не случайно же мерзавец в погонах громче всех будет кричать об «офицерской чести», вор – о «праве собственности», а убийца – о «любви к Родине». Всем им нужно некое прикрытие, без которого они со всеми своими деньгами и властью обнаруживают свою убогость и мерзость. Меня также интересует некая обязательная сила красоты – даже тогда, когда эта красота попирается. Своей эстетики все равно требует каждый. Чем же ему бравировать: циничной силой денег  или своим «значительным» положением? Но все же знают, каким лизоблюдством и предательством оно достигнуто. В своей голости он не хочет оставаться только голым, в своей падшести – только падшим, в своем бесчестии – только бесчестным; нет, он – «честный человек».

Так что мерзавца нельзя больше публично назвать мерзавцем. Как они оградили себя двойным рвом! Ибо ведь с другой стороны вопрос чести тоже переведен в вопрос денег. Вы рискуете быть привлеченным к судебной ответственности за «оскорбление достоинства» (Господи, где оно, у кого!). И это «достоинство» – в отличие от того, о котором нам говорил Кант, – имеет свою рыночную цену. Таким образом, вам уже вменена – как только вы открыли рот – «ложь»; т.е. вы должны доказывать, что говорите правду, хотя вы именно ее и говорите; а мерзавцу (ведь все знают, что мерзавцу) априори присвоен статус «морального достоинства». Раньше ложь надо было оспорить, а достоинство – доказать на деле; теперь оспаривают правду, а доказывать с неимоверными затратами сил и времени надо очевидную недостойность этого человека.

Есть еще и гедонистическая выгода такого положения дел для наших «честных людей»; они наслаждаются, играя в эту игру, в которой им должно подыгрывать все общество,  т.е. оставаясь мерзавцами и в то же время «честными людьми».

«Слава» Герострата перестала быть геростратовой «славой». Это прежде всего – слава, а последующий предикат «геростратова» стал даже придавать ей некую особую соль. Известность подобного рода обрела статус публичной значительности; я смотрю на все эти многочисленные политические, идеологические, псевдоартистические шоу, неотличимые друг от друга, бесконечно тиражируемые, – и больше ничему не удивляюсь. В той мере, в какой я теряю способность удивляться, растет мое любопытство (именно то, которое заставляет нас смотреть в замочную скважину, хотя мы ведь заранее знаем, что там увидим; собственно, мы там увидим самих себя).

И все же я не могу взять в толк, почему эти напористые, вульгарные и хамоватые, но никак не утонченные и отнюдь не умные люди становятся символом успеха? – Да потому что сегодня сам Успех – вот такой. За эту публичную значимость люди готовы на что угодно. Не потому ли, что они лишились всякой внутренней значимости? Но что значит «внутреннее», если все стало «внешним»? А с утратой их различия нет больше и различия интимного и публичного. Это не означает, однако, что все стало публичным; напротив, прежнее понятие публичности уже мало что отражает, перестало быть действительным. Его тоже надо писать – «публичность» и считать таковым; кавычки, окаймляющие это слово, стали его внутренним смыслом.

Метки
Комментарии

Хорошая статья. Интересное мнение. Довольно глубокий взгляд на объемлящие оспекты нашей природы.

Гость

Верю,значит последую своим понятиям,своей личной жизни.

Булат
Добавить комментарий

Наше Мнение © 2003-2021

Публикация писем читателей не означает согласие авторов проекта с высказанным мнением.