Огурцы, кальсоны и орхидеи...

Природа человеческих предпочтений – очень интересный предмет для исследования. Но хотя психология как наука существует более двух тысяч лет, открытий в этой области гораздо меньше, чем загадок.

Известно, например, что Гитлер очень любил животных и маленьких детей, поэтому вполне объяснимо его принципиальное вегетарианство. А с другой стороны – концлагеря. Вот и возникает вопрос: когда и в чем Гитлер был самим собой?

Известный по русскому фольклору Емеля вполне комфортно чувствует себя на печи, а вот для «польских шпионов» Лелека и Болека отсутствие движения – это натуральная смерть.

Бывают счастливые ситуации, когда люди получают возможность сочетать хобби и профессиональную деятельность, причем неосновное занятие способствует более профессиональному исполнению основного. Для коммунистических лидеров, в какой бы стране они ни обитали, подспорьем в политике служила охота. Различие существовало лишь в том, что под выстрелы Брежнева гнали кабана, а в окультуренных до невозможности лесах Германии Эриху Хонеккеру приходилось довольствоваться косулями и зайцами. Традиции тем и отличаются, что переходят по наследству. В этом смысле русское остается истинно русским в любую взятую наугад эпоху. Бьют, например, волка или, что хуже, травят его в псовой охоте. И конечно же, как свидетельство высших сановных привилегий, «ходят на медведя».

Черномырдин, к слову, шокировал «зеленую общественность» едва ли не всего мира своим признанием, что на царской охоте завалил двух медвежат. В этом смысле Ельцин с его пристрастием к рыбалке выглядел если не натуральным европейцем, то и не совсем русским. В отличие от космополита-интернационалиста Ленина, набивавшего за одну вылазку на охоту в Шушенском до десятка зайцев.

Хобби советского человека

А игра на скрипке стимулировала способность к дедукции у Шерлока Холмса, во многом благодаря скрипке достоянием человечества стала теория относительности Эйнштейна, а небезызвестный Ниро Вульф не смог бы раскрыть ни одного преступления, не занимайся он выращиванием орхидей. Вообще есть разница между теми, кто выращивает цветы на продажу и теми, кто делает это «для красоты». А в случае с выращиванием редиски вариантов и того больше. Многие, например, возделывают грядки для того только, чтобы земля не пустовала, чтобы люди не смеялись. Многие и этот процесс превратили в товарное производство, а у нас, в Беларуси, в нелюбимый подсобный промысел, без которого никак не обойтись. Настолько, что промысел этот становится едва ли не основным, а основное, профессиональное занятие, наоборот, становится подсобным.

В этой связи вспоминается «перестроечное» описание посещения делегацией компартии Франции Москвы и Подмосковья, где руководящими товарищами ей были показаны дачные угодья жителей столицы. Реакция оказалась неожиданной. «Неужели этим людям негде заработать себе на огурцы?» – вопрошали французы. А, с другой стороны, австрийцы, строившие в Жлобине металлургический завод, искренне завидовали местным полурабочим-полукрестьянам, которые имели до полугектара земли в пользовании. «Вот где истинное богатство», – утверждали они. А для наших низкооплачиваемых «гаспадароў» собственное хозяйство в большинстве совсем было «вынужденным хобби» – средством свести концы с концами. Тут надо выкладываться. А основная работа исполнялась по принципу «мы делаем вид, что работаем, они делают вид, что нам платят».

Разнообразны, короче, хобби у советского человека. Но, пожалуй, наиболее характерным из описанных в литературе является хобби Фомы Фомича, чью колоритную во всех отношениях фигуру выписал Виктор Конецкий. Сей старший помощник капитана советского торгового судна покупал в заграничных портах мохер, из которого в свободное от службы время вязал кальсоны (нательное белье не вызывает подозрений у таможенников), а его супруга распускала их и реализовала пряжу среди коллег по работе и прочих надежных, очень даже респектабельных клиентов. Так вот, и для советских моряков контрабанда была «вынужденным хобби» (основным для добывания пропитания занятием), а рабочее место ценилось постольку, поскольку позволяло им заниматься. Романтические исключения только подтверждали это железное правило. Да если бы не торгаши из торгового флота, целое поколение соотечественников никогда бы не узнало о существовании тех же джинсов, не говоря уж о вибраторах и прочего сексшопового ассортимента.

Аномалия или норма?

О масштабе мелких хищений на производстве и многочисленной рати «несунов» написано и сказано было очень много. Меня же лично больше всего поразило замечание в дневниковых записях Федора Абрамова. Оказывается, знаменитый ленинградский завод «Спутник», организовавший единственное в Союзе производство бритвенных лезвий по финской технологии (потому и пригодных для бритья), так и не смог выйти на запланированный уровень. Причина проста: едва ли не каждый из работников уносил с предприятия по нескольку пачек лезвий. Товара массового спроса, сверхдефицитного и потому ликвидного.

А когда речь идет об удовлетворении потребностей большого количества людей, то говорить следует не об аномалии, но о норме. Спекулянтов осуждали публично, но пользовались их услугами регулярно. Вспоминаю, что, когда в 1979-м до предела застойном году вступал кандидатом в КПСС в Партизанском райкоме столицы, все девицы-аппаратчицы щеголяли в облегающих ковбойских штанишках с лейблами, что не вызывало осуждения даже у ветеранов-большевиков из парткомиссии.

Вообще для советских людей (таковы были обстоятельства) подручный промысел слишком часто становился основным. Более тридцати лет тому (в то время автор служил в СА в части, расположенной в Ленинграде на Ржевке) в районе Ржевки – именно там начинается знаменитая Дорога жизни, спасшая жизнь тысячам блокадников – местные жители, о чем достаточно злобно писала «Ленинградская правда», держали свиней. Де мол, свиньи в священном месте. Но жить-то надо...

Вот такое разделение труда и потребления. Вообще многое наше «ментальное» можно понять, только учитывая, что страна в советское время практически в каждый конкретный момент ощущала недостаток продовольствия, а периодически переживала натуральный голод. В 1932 году, например, случилась катастрофа, отмеченная людоедством. Поэтому почти каждая городская семья стремилась обзавестись собственным огородиком, стараясь получить участок у местной власти, при отсутствии такового землю захватывали самовольно. Где-нибудь в кустиках: пока сельсоветчики очухаются, картошка посажена и убрана. Многие горожане заводили скот и птицу, которые держали не только в сараях, но и в жилище. И хорошо бы в отдельных квартирах, а то ведь в общежитиях. И каких животных. Любопытное свидетельство на сей счет приводит американский инженер, помогавший возводить в тридцатые годы один из гигантов социндустрии: комендант рабочих общежитий предприятия для борьбы с коммунальным животноводством издал приказ, запрещающий разводить в комнатах кур, собак, попросят и всяких животных, до медведей включительно...

Не больше двух коров в одни руки

Впрочем, не всегда речь шла только о выживании. Частное земледелие
во все времена было настолько доходнее колхозного, что позволяло крестьянину, вооруженному даже примитивными орудиями, успешно конкурировать с ним и даже обогащаться. Так, в далеком уже 1939 году среднее крестьянское хозяйство приносило 15 – 20 тысяч рублей годового дохода. О величине этой суммы можно судить хотя бы по тому, что в то время зарплата первого секретаря ЦК ВЛКСМ составляла 24 тыс. рублей в год, торгпред СССР во Франции получал 16 тысяч, а председатель райисполкома – 17 тыс. рублей в год.

Все эти чудеса не укладываются в рамки существующих версий развития аграрных отношений в СССР. Согласно официальной информации, накануне войны колхозы зажили полнокровной экономической жизнью, и колхозники процветали, все силы отдавая работе в артели, согласно неофициальной – колхозники влачили жалкое существование, поскольку трудодни практически не оплачивались. Истина же лежит где-то посередине. На самом деле к этому времени коллективизация завершилась, практически все крестьяне стали колхозниками. Но в 1937 году более 10% колхозников не выработали ни одного трудодня, а еще 16% не вырабатывали и половины положенной нормы.

Не потому, что ленились. Подсобное хозяйство и после победы колхозного строя оставалось главным источником продовольственного самообеспечения крестьян и их денежных доходов. Поэтому из клочка земли в 1/4 га (средний в то время размер по стране) крестьяне выжимали все, что могли, и значительно опережали колхозы в животноводстве и производстве овощей. К слову, такое соотношение существовало во все времена, за исключением периода с середины 70-х по начало 90-х гг., когда колхозы обошли «частника» за счет колоссальных государственных вливаний. Но по экономической эффективности они так и не сравнялись даже с хозяйствами сельских пенсионеров. А в 1937 г. в подсобных хозяйствах колхозников, рабочих, служащих, сельской интеллигенции производилось более половины валового производства картофеля и овощей, более 70% молока и мяса.

Когда в начале 90-х был принят новый Земельный кодекс, разрешавший каждой сельской семье увеличить размер земельного участка до 1 гектара, этой возможностью воспользовались практически все. Можно было брать и больше, но это было бы уже фермерством. А к фермерам иные требования, да и трудно потянуть фермерское хозяйство, не имея на это достаточных ресурсов. Причем нарезка участков во многом напоминала кадры кинохроники о революционном разделе помещичьей земли. Те же воодушевление и ярко выраженное желание отхватить для себя кусок пожирнее. Поэтому мне во многом кажутся надуманными утверждения об особой, коллективной ментальности белорусского крестьянства. Да и стремительный передел пригородных земель в пользу припавших к кормушке горожан в первом поколении свидетельствует в пользу такого вывода.

Иное дело, что миф о приверженности сельчан к коллективным формам хозяйствования выгоден тем, кто видит в колхозах удобный инструмент манипулирования общественным сознанием и поведением людей. Этот вывод подтверждается не только практикой наших дней, но и всем опытом предшествующих десятилетий. Понятно ведь, что советская власть, проведя коллективизацию, не могла допустить обогащения единоличника. Поэтому его частный интерес подавлялся и административными методами, и экономическими.

А как быть с колхозниками? Ведь если они разбогатеют, то не станут усердствовать в колхозе. Такая встала проблема, и как всегда она была решена по-большевистски, то есть диалектически. Специальная комиссия ЦК, рассматривавшая в 1934 году вопрос о положении в раскулаченной деревне, исходя из предположения Сталина (вождь был далек от сельской жизни и мог только предполагать), что двух коров для одного двора – это слишком много, постановила: размеры личного подсобного хозяйства не должны превышать 0,5–1 га земли, 1–3 коров (для районов кочевого животноводства допускались большие размеры). А для гарантированной привязки крестьянина к колхозу ему запретили иметь в собственности даже одну лошадь. А без коня куда денешься? Надо дров привезти – надо на коня заработать.

Аутентичность на капустных грядках

Вообще власть всячески ограничивала крестьян в возможностях иметь собственные средства производства. Хотя, известно, между социалистической системой хозяйствования и бесхозяйственностью можно провести только условную грань. Поэтому страна была буквально завалена всякого рода железом, из которого умельцы могли собирать вполне приличные силовые агрегаты. А порой ржавела и вполне новая техника. Помнится, об этом писала Смолевичская районка, два года колхозный трактор ожидал демобилизации тракториста в его собственном огороде. Он его там оставил перед уходом на защиту рубежей. Колхоз даже не почесался поискать стального богатыря, и ко времени возвращения он уже был списан как пришедший в негодность... А отец моего одноклассника из колхозного металлолома собрал вполне нормальный грузовик. Вот на него власть внимание обратила моментально: машину конфисковали и оттащили во двор Смолевичского райотдела милиции, где она ржавела несколько лет, снова приобретая кондиции пригодного для сбора пионерами металлолома.

В свете вышеизложенного вполне объяснима и та легкость, с которой наши горожане превращаются в земледельцев – соточников и дачников. К тому же по весне бунтуют крестьянские гены, и вопрос «копать – не копать», бесплодно обсуждаемый зимними семейными вечерами, по крайней мере старшими, решается автоматически: копать. И, счастливые люди, они, похоже, не ощущают тягости этого бремени. По-крайней мере дачная публика в электричке выглядит жизнерадостно, независимо от того, едет ли народ «на пахоту» или же возвращается отягощенный сумками плодов рук своих.

Причем получаемое многими удовольствие от выгодно приобретенной у аборигенов телеги навоза настолько очевидно, что они начинают жалеть тех людей, кто не имеет возможности или желания поковыряться в земле. Ведь на самом деле конкретные результаты дачного земледелия более весомы и очевидны, чем те, которые давала профессиональная городская деятельность. Ведь не будь дачи, не сказал бы разве любой честный бывший госплановец, что жизнь прожита зря. А многие ведь и теперь вынуждены ходить на службу, от которой пользы ни себе, ни людям.

Когда-то римский император Диоклетиан отказался от власти и поселился в сельской глуши. Когда его упрекали, он отвечал: «Зато какую капусту я выращиваю!» Волюнтарист Хрущев на пенсии выращивал замечательные огурцы, используя самые передовые для этой цели технологии. И никто не знает, сколько еще политиков, у которых руководство страной не очень получается, найдут себя, восстановят свою аутентичность на капустных грядках где-нибудь под Шкловом или Пуховичами. Но, что таковые будут, не подлежит сомнению.

Метки
Добавить комментарий

Наше Мнение © 2003-2021

Публикация писем читателей не означает согласие авторов проекта с высказанным мнением.