Патриотизм и космополитизм

Марта Нуссбаум

На вопрос, откуда он, Диоген сказал:

«Я – гражданин мира»

Диоген Лаэртский

«Жизнь Диогена-киника»

I

В романе Рабиндраната Тагора «Дом и мир» молодая жена Бимала, очарованная патриотической риторикой друга ее мужа Сандипа, становится горячей сторонницей движения «свадеши», организовавшего бойкот иностранным товарам. Лозунг движения – «Банде Матарам», «Привет тебе, Родина-Мать!» Бимала жалуется, что ее муж, космополит и крупный землевладелец-индуист Никиль равнодушно относится к этому делу:

И в то же время мой муж отнюдь не отказывался помогать делу свадеши и не выступал против него. Но он никак не мог принять «Банде Матарам».

– Я готов служить родине, – говорил он, – но тот, перед кем я могу преклоняться, в моих глазах стоит выше родины. Обожествляя свою страну, можно навлечь на нее страшные беды.

Американцы часто поддерживали принцип «Банде Матарам», придавая своей американскости особое значение при обсуждении моральных и политических вопросов, и гордились особой американской идентичностью и особым американским гражданством, которые оказывали большое влияние на политическое действие. Я полагаю – вместе с Тагором и его героем Никилем, –

что этот акцент на патриотической гордости морально опасен и, в конечном итоге, способен помешать достижению некоторых достойных целей, которым призван служить патриотизм, – например, цели национального единства и преданности достойным моральным идеалам справедливости и равенства. Этим целям, как будет показано мной, лучше может служить идеал, который, во всяком случае, больше соответствует нашему положению в современном мире, а именно – старый идеал космополита, человека, преданного прежде всего сообществу людей во всем мире.

Мое желание высказаться по этим проблемам отчасти обусловлено моим опытом работы над международными вопросами качества жизни в Институте развивающихся экономик, связанном с Организацией Объединенных Наций. Оно также вызвано возобновлением призывов к нации и национальной гордости в недавних спорах об американском характере и американском образовании. В известной статье из New York Times от 13 февраля 1994 года философ Ричард Рорти призывает американцев, особенно американских левых, не отказываться от патриотизма как ценности и, по сути, признать определяющее значение «чувства национальной гордости» и «сознания общей национальной идентичности». Рорти утверждает, что мы даже не можем по-настоящему критиковать себя, пока не «испытаем чувства гордости» за нашу американскую идентичность и не определим себя с точки зрения этой идентичности. Рорти, по видимому, считает, что главной альтернативой политике, основанной на патриотизме и национальной идентичности, является то, что он называет «политикой различия», основанной на внутренних противоречиях между этническими, расовыми, религиозными и другими подгруппами в Америке. Он исключает возможность более интернациональной основы для политических чувств и забот.

И это не единичный случай. В своей статье Рорти откликается на (и поддерживает) недавний призыв Шелдона Хакни к «национальному разговору» для обсуждения американской идентичности. С самого начала мне стало ясно, что этот проект – в том виде, в каком он задумывался изначально, преследовал внутренние цели, ограниченные рамками нации, и не учитывал обязательства Америки перед остальным миром и ее связи с ним. Как и в статье Рорти, основное противоречие, обозначенное в проекте, было связано с политикой, основанной на этнических, расовых и религиозных различиях, и политикой, основанной на общей национальной идентичности. Общие черты, имеющиеся у нас как у рациональных и зависимых друг от друга людей, попросту не принимались во внимание.

Но можно задаться вопросом о том, так ли далека политика национализма от «политики различия». «Дом и мир» (возможно, лучше известный по часто показываемому фильму Сатьяджита Рея с тем же названием) – это трагическая история падения разумного и принципиального космополитизма под натиском сил национализма и этноцентризма. Я полагаю, что Тагор был прав, считая, что в своей основе национализм и этноцентрический партикуляризм не чужды, а родственны друг другу, что поддержка националистических чувств, в конечном итоге, ведет к разрушению ценностей, которые сплачивают нацию, потому что она подменяет важные универсальные ценности справедливости и права красочным идолом. Сказав однажды, «я прежде всего индус и только потом уже гражданин мира», сделав однажды этот морально сомнительный шаг самоопределения на основе морально неприемлемого признака, ничто не помешает сказать: «я прежде всего индуист и только потом уже индус», «я прежде всего землевладелец, принадлежащий к высшей касте, и только потом уже индуист». И герои Тагора быстро научились этому. И только космополитическая позиция землевладельца Никиля, такая скучная и унылая с точки зрения его молодой жены Бималы и его друга-горячего националиста Сандипа, способна преодолеть подобные противоречия, так как только эта позиция призывает нас прежде всего придерживаться добродетели. И именно это – быть добродетельными – я могу посоветовать всем людям. Об этом и я буду говорить.

Сторонники национализма в политике и образовании часто делают небольшую уступку космополитизму. Они могут утверждать, например, что, хотя нациям в целом следует опираться в системе образования и политическом обсуждении на общие национальные ценности, что приверженность основным правам человека должна быть составной частью всякой национальной системы образования и что такая приверженность в каком-то смысле будет способствовать сплочению многих наций. Это кажется справедливым замечанием относительно реальной действительности; и акцент на правах человека, конечно, необходим в мире, где нации постоянно вступают во взаимодействие на основе – будем надеяться – справедливости и взаимного уважения.

Но достаточно ли этого? Достаточно ли ученикам знать, что они прежде всего граждане Соединенных Штатов и что они должны уважать основные права человека граждан Индии, Боливии, Нигерии и Норвегии? Или же им следует, как считаю я, – помимо изучения истории и рассмотрения нынешнего положения своей нации – знать значительно больше, чем часто бывает сегодня, и об остальном мире, в котором они живут: об Индии и Боливии, Нигерии и Норвегии, об их истории, проблемах и сравнительных достижениях? Следует ли им знать только то, что граждане Индии обладают равными основными правами человека, или же они должны знать и о проблемах голода и загрязнения окружающей среды в Индии, а также о связи этих проблем с более крупными проблемами глобального голода и глобальной экологии? И что самое важное: следует ли их учить тому, что они прежде всего являются гражданами Соединенных Штатов, или же их следует учить тому, что они прежде всего граждане мира и что, хотя им самим довелось жить в Соединенных Штатах, они должны делить этот мир с гражданами других стран? Я вкратце изложу четыре довода в пользу второй концепции образования, которую я называю космополитической. Но сначала я сделаю историческое отступление, проследив истоки космополитизма, раскрывая по ходу некоторые превосходные идеи, лежавшие в основе этого образовательного проекта.

II

В ответ на вопрос, откуда он, древнегреческий философ Диоген-киник отвечал: «я – гражданин мира». Под этим он, по-видимому, подразумевал то, что для него не имеет значения место его происхождения и членство в местной группе, столь важное для рядового грека; он настаивал на определении себя с точки зрения более универсальных стремлений и интересов. Продолжившие его дело стоики более полно раскрыли образ kosmou polites (гражданина мира), показав, что каждый из нас на самом деле живет в двух сообществах: в местном сообществе, где мы родились, и сообществе человеческих суждений и стремлений, которое «является по-настоящему великим и общим, где мы не мыкаемся из угла в угол, а отмеряем границы нашего народа солнцем» (Сенека, «О досуге»). И это сообщество по сути и есть источник наших моральных обязательств. В вопросе об основных моральных ценностях, вроде справедливости, необходимо, чтобы мы считали «всех людей своими земляками и согражданами» (Плутарх, «О судьбе и доблести Александра»). И все наши рассуждения должны касаться, прежде всего, общечеловеческих проблем в конкретных обстоятельствах, а не проблем, связанных с национальной идентичностью, то есть не имеющих отношения к остальным. Диоген знал, что призыв мыслить как гражданину мира был в каком-то смысле призывом покинуть комфорт патриотизма и простых чувств, взглянуть на наш собственный образ жизни с точки зрения справедливости и добродетельности. Место рождения всегда случайно; любой человек может родиться в любой нации. Признавая это, его последователи-стоики считали, что нам не следует позволять национальным, классовым, этическим или гендерным различиям становиться препятствиями между нами и другими людьми. Во всем видеть нужно общечеловеческое и, в первую очередь, уважать его основные качества – разум и нравственность.

Это не значило, что стоики выступали за отмену местных и национальных форм политической организации и создание всемирного государства. Идея была гораздо более радикальной: мы должны быть верны не просто форме правления, не временной власти, а моральному сообществу, образуемому всеми людьми. Идея гражданина мира, таким образом, служит прообразом и источником кантовской идеи «царства целей» и выполняет схожие задачи, вдохновляя и регулируя моральное и политическое поведение. В своих поступках всегда необходимо выказывать равное уважение к достоинству разума и морального выбора в каждом человеке. И эта же идея пронизывает роман Тагора, поскольку космополитический землевладелец пытается остановить волну национализма и фракционности, обращаясь к универсальным моральным нормам. Многие речи героя Никиля взяты из космополитических политических сочинений самого Тагора.

Стоики, утверждавшие, что воспитание хорошего гражданина – это воспитание гражданина мира, приводили для обоснования этого три довода. Прежде всего, они утверждали, что изучение человеческой сущности и ее проявлений во всем мире очень важно для самопознания: мы лучше понимаем себя, сравнивая свой образ жизни с образом жизни других разумных людей.

Кроме того, они, как и Тагор, считали, что нам лучше удастся решать свои проблемы, если мы будем рассматривать их в таком ключе. Ни одна тема не развита в стоицизме так глубоко, как вред, наносимый политической жизни группы фракционностью и местными привязанностями. Политическое обсуждение, утверждают они, постоянно срывается из-за фанатичных привязанностей к своей «цирковой труппе» или к нации. Только связав себя с мировым сообществом справедливости и разума, нам удастся избежать этих опасностей.

Наконец, они настаивали на необычайной ценности позиции kosmou polites, так как она позволяет видеть в людях главное, что заслуживает уважения и признания, а именно – стремление к справедливости и добродетельности и способность мыслить. Этот аспект может быть не таким ярким, как местные или национальные традиции и идентичности, – и именно поэтому молодая жена в романе Тагора отвергает его ради националистического оратора Сандипа, которого она позднее начинает считать поверхностным, – но при этом, утверждают стоики, идея космополитизма прочна и глубока.

Стоики подчеркивают, что превращение в гражданина мира не означает отказа от местных идентификаций, которые зачастую способны серьезно обогащать жизни человека. Они не предлагают считать себя лишенными местных привязанностей; скорее, речь идет о том, что человек окружен рядом концентрических кругов. Первый включает самого человека; следующий – его ближайших родственников; еще один – дальних родственников, затем соседей или местную группу, земляков, соотечественников – и к этим группам легко можно добавить этнические, языковые, исторические, профессиональные, гендерные и сексуальные идентичности. И самый большой круг включает все человечество в целом. Наша задача как граждан мира состоит в том, чтобы «притянуть все эти круги к центру» (философ-стоик Гиерокл, I–II века н. э.), относясь ко всем людям к землякам и так далее. Иными словами, нам не следует пренебрегать нашими особыми привязанностями и идентификациями – этническими, гендерными или религиозными. Нам не нужно считать их поверхностными, так как они составляют часть нашей идентичности. Мы можем и должны уделять им особое внимание в образовании. Но нам нужно работать над тем, чтобы сделать всех людей частью нашего сообщества диалога и участия, вести наше политическое обсуждение в этой взаимосвязанной общности и проявлять особое внимание и уважение тому кругу, который включает в себя все человечество.

Это означает, с точки зрения образования, что ученик в Соединенных Штатах, например, может и дальше считать себя отчасти определяемым своей особой любовью – к своей семье, своему религиозному и / или этническому и / или расовому сообществу или сообществам и даже к своей стране. Но он также должен научиться видеть общечеловеческое во всем, с чем он сталкивается, не бояться черт, которые кажутся ему необычными, и стремиться принимать человечество со всеми его «странностями». Он должен достаточно знать и о различиях, чтобы видеть общие цели, стремления и ценности, и об этих общих целях, чтобы понять, насколько по-разному проявляются они во многих культурах и историях. Стоики утверждают, что живое представление иного является основной задачей образования; а для этого, в свою очередь, необходимо хорошее знакомство с этим иным. Марк Аврелий дает себе следующий совет, который вполне можно назвать основой космополитического образования: «Приучи себя не быть невнимательным к тому, что говорит другой и вникни сколько можешь в душу говорящего» (VI.53). «И вообще», – заключает он, – «многое надо узнать, прежде чем как-либо объявить, будто ты постиг чужое действие» (XI.18).

Лучше всего, размышляя о мире, представлять его как единое тело, а множество людей как множество его суставов. Заменив всего одну букву в греческом слове «сустав» (melos) и превратив его слово «[разделенное] тело» (meros), Аврелий говорит: «Что в единенных телах суставы тела, то же по смыслу среди разделенных тел – разумные существа, устроенные для некоего единого сотрудничества. Осознание этого скажется у тебя больше, если почаще будешь говорить себе, что вот я – сустав в совокупности разумных существ. А если ты так говоришь, что ты просто в составе целого, то значит еще не любишь людей от всего сердца, и радость от благодеяния тобою еще не постигнута; и еще ты делаешь его просто как подобающее, а не так, как благодетельствующий самого себя» (VII.13). Важно помнить, что, будучи императором, он дает себе этот совет в связи со своими каждодневными обязанностями, которые требуют от него понимания культур таких далеких и поначалу странных цивилизаций, как Парфия и Сарматия.

Я бы хотела, чтобы образование приняло эту космополитическую позицию стоиков. Конечно, возможны и злоупотребления, так как основная модель может быть использована для отрицания фундаментальной важности раздельного существования людей и основополагающих личных свобод. Стоики не всегда были достаточно внимательны к этим ценностям и их политическому значению; в этом смысле их мысль не всегда подходит для построения демократического обсуждения и образования. Но так как идея, прежде всего, напоминает нам о взаимосвязи между всеми людьми и сообществами, она имеет фундаментальное значение. Очевидно, что еще очень многое нужно сказать о возможном включении этих идей в программы обучения на многих уровнях. Но вместо того, чтобы заняться рассмотрением этой конкретной задачи, я вернусь к сегодняшнему дню и изложу четыре довода в пользу превращения мирового гражданства, а не демократического / национального гражданства, в основную цель образования.

III

1. Космополитическое образование позволяет нам лучше узнать самих себя.

Одним из самых серьезных препятствий на пути к рациональному обсуждению в политике является представление о том, что имеющиеся в данный момент у человека предпочтения и привычки нейтральны и естественны. Образование, которое считает национальные границы морально значимыми, слишком часто способствует закреплению этой иррациональности, придавая случайности истории обманчивую видимость морального веса и славы. Рассматривая себя самих сквозь призму другого, мы начинаем видеть, что в наших практиках является локальным и необязательным, а что – более широким и общим. Наша нация поражает своей неосведомленностью об остальном мире. На мой взгляд, это также означает, что она многого не знает и о себе самой.

Приведу только один пример: если мы хотим понять свою собственную историю и наши решения, связанные со структурой семьи и воспитанием детей, полезно оглянуться и посмотреть, какие формы семьи существуют в мире и какие стратегии воспитания детей используются ими. (А это сделать невозможно без изучения семьи и в нашей собственной, и в других традициях). Такое исследование может показать нам, например, что нуклеарная семья с двумя родителями, в которой мать в основном выполняет работу по дому, а отец – зарабатывает на пропитание, вовсе не является повсеместно распространенной формой воспитания детей в сегодняшнем мире. Расширенная семья, кластеры семей, деревни, женские объединения – все эти и многие другие группы в различных частях света отвечают за воспитание детей. В результате, могут возникнуть вопросы, например о том, насколько плохое обращение с детьми распространено в семьях, где в воспитании детей участвуют бабушки и дедушки и другие родственники, по сравнению с относительно обособленной западной формой нуклеарной семьи; какие структуры воспитания детей способны облегчить труд женщин и насколько хорошо они функционируют. Не приняв этого образовательного проекта, мы рискуем оказаться в ситуации, когда известные нам возможности станут казаться нам единственными и «нормальными» и «естественными» для всего человечества. То же можно сказать и о представлениях о гендере и сексуальности, о труде и его разделении, о формах собственности, об уходе за детьми и престарелыми.

2. Нам удастся добиться больших успехов в решении проблем, которые требуют международного сотрудничества.

Воздух не подчиняется национальным границам. Этот простой факт способен помочь детям понять, что, нравится нам это или нет, мы живем в мире, где судьбы наций тесно связаны в том, что касается основных благ и самого выживания. Загрязнение окружающей среды в странах «третьего мира», пытающихся достичь нашего высокого уровня жизни, в некоторых случаях, сказывается на нашем воздухе. Независимо от того, какое решение по этим вопросам будет, в конечном итоге, принято, всякое разумное обсуждение проблем экологии, а также продовольствия и народонаселения, требует глобального планирования, глобального знания и представления об общем будущем.

Для ведения такого глобального диалога нам нужно не только знание географии и экологии других наций (кое-где уже сейчас нужен существенный пересмотр наших учебных программ), но и людей, с которыми мы будем говорить, чтобы в общении с ними мы могли выказать уважение к их традициям и убеждениям. Космополитическое образование способно создать необходимую для подобного обсуждения основу.

3. Мы признаем реальные моральные обязательства перед остальным миром,

которые в противном случае остались бы непризнанными.

Что же делать американцам, учитывая, что наш высокий уровень жизни сегодня, скорее всего, нельзя сделать всеобщим, по крайней мере при нынешних издержках, связанных с контролем над загрязнением окружающей среды, и текущей экономической ситуации в развивающихся странах, избежав при этом экологической катастрофы? Если принять кантианскую мораль всерьез, что, на мой взгляд, мы и должны сделать, нам нужно будет воспитать своих детей так, чтобы они выказывали беспокойство по этому поводу. В противном случае мы воспитаем нацию моральных лицемеров, которые будут говорить на общечеловеческом языке, а сам мир людей будет для них очень узким и ограниченным.

Может показаться, что этот пункт сам по себе предполагает универсализм, а не служит доводом в его пользу. Но здесь можно отметить, что ценности, которыми американцы могут гордиться по праву, в сущности, являются стоическим ценностями: уважение к человеческому достоинству и возможность для каждого человека стремиться к счастью. Если мы действительно считаем, что все люди созданы равными и наделены некими неотчуждаемыми правами, нам морально необходимо думать и том, как нам, в соответствии с этой идеей, следует относиться к остальному миру.

И вновь, это не означает, что человеку нельзя заниматься вещами, которые его особенно волнуют. От политики, касающейся, например, заботы о детях, будет мало прока, если каждый будет считать себя одинаково ответственным за всех вместо того, чтобы уделять особое внимание и проявлять заботу о своем непосредственном окружении. Такая забота о своем окружении вполне может быть оправдана с универсалистских позиций, и, на мой взгляд, это является ее самым убедительным оправданием. Например, мы не считаем, что наши дети, с точки зрения морали, важнее детей других людей, хотя почти все родители дают своим детям гораздо больше любви и заботы, чем детям других людей. Это полезно для детей вообще, и именно поэтому наша особая забота добродетельна, а не эгоистична. Образование может и должно отражать такую особую заботу, уделяя больше времени, например, в рамках какой-то нации, истории и политике этой нации. Но из этого следует, что нам не нужно ограничиваться в своих размышлениях только собой, что, совершая выбор в политических и экономических вопросах, нам следует серьезнее относиться к праву других людей на жизнь, свободу и стремление к счастью и стремиться к приобретению знаний, которые позволят нам с большим основанием рассуждать об этих правах. Я думаю, что такой образ мысли будет иметь масштабные экономические и политические последствия.

4. Мы будем последовательно и логично рассуждать о различиях, которые мы готовы защищать.

В красноречивых призывах Ричарда Рорти и Шелдона Хакни содержится нечто, что вызывает у меня серьезное беспокойство. Они кажутся вполне убедительными, настаивая на важности для демократического обсуждения неких ценностей, которые объединяют всех граждан. Но почему такие ценности, призывающие нас к единству, несмотря на этнические, классовые, гендерные и расовые различия, утрачивают весь свой жар, подступая к границам нации?

Признавая, что морально произвольные границы, наподобие границ нации, оказывают глубокое и определяющее влияние на наше обсуждение, мы, как кажется, лишаем себя всякой принципиальной возможности убедить граждан в том, что они должны объединиться, несмотря на все имеющиеся преграды. Ведь и здесь, и там находятся одинаковые группы. Почему мы должны считать китайцев своими соотечественниками, когда они живут в одном (Соединенные Штаты), а не в другом (Китай) месте? Что такого в этой национальной границе, которая по волшебству превращает людей, к которым наше образование относится невнимательно и безразлично, в тех, перед кем мы имеем обязательства взаимного уважения? Короче говоря, я убеждена, что своей неспособностью положить признание более широкого мира в основу нашего образования мы подрываем основы мультикультурного уважения внутри самой нации. Патриотизм Ричарда Рорти может быть способом сплочения всех американцев, но патриотизм очень близок к джингоизму, и, боюсь, я не вижу в рассуждениях Рорти предложений относительно того, как нам справиться с этой очевидной опасностью.

Кроме того, защита общих национальных ценностей и у Рорти, и у Хакни, как я понимаю, требует обращения к некоторым основным особенностям человеческой личности, которые явно выходят за пределы национальных границ. И если мы не сможем научить детей преодолевать такие границы в своем уме и воображении, мы молчаливо дадим им понять, что мы говорим им не то, что думаем. Мы говорим, что следует уважать человечество в целом, но на самом деле имеем в виду, что американцы заслуживают особого уважения. И я думаю, что американцы и так занимались этим слишком долго.

IV

Нередко граждане мира оказываются в одиночестве. На самом деле, как сказал Диоген, это своего рода изгнание – из комфорта локальных истин, из теплого гнезда патриотизма, из всепоглощающей драмы гордости собой и «своими». В сочинениях Марка Аврелия (а также в работах его американских последователей – Торо и Эмерсона) иногда ощущается безграничное одиночество, как если бы устранение привычек и местных границ лишало жизнь некой теплоты и безопасности. Когда человек начинает жизнь как ребенок, любящий своих родителей и доверяющий им, у него возникает соблазн реконструировать гражданство в соответствии с той же логикой, видя в идеализированном образе нации суррогатного родителя, который будет думать за него. Космополитизм не предлагает такого пристанища; он предлагает лишь разум и любовь к человечеству, которая иногда может казаться менее яркой, чем другие источники принадлежности.

В романе Тагора призыв к мировому гражданству оборачивается провалом, потому что патриотизм полон страстей и красок, а космополитизму трудно пленить воображение. И все же в самой своей неудаче, как показывает Тагор, космополитизм добивается успеха. Ведь в романе рассказывается история воспитания гражданина мира, поскольку трагическое повествование ведется от лица овдовевшей Бималы, которая понимает, хотя и слишком поздно, что мораль Никиля намного превосходила пустое жонглирование символами Сандипа, что то, что она считала страстью в Сандипе, было эгоцентрическим тщеславием и что внешняя бесстрастность Никиля на самом деле означала глубокую любовь к ней как к человеку. Если отправиться сегодня в Сантиникетан, город, расположенный в нескольких часах езды на поезде от Калькутты, город, в котором Тагор основал свой космополитический университет Вишвабхарати (что в переводе означает «весь мир»), ощущение трагедии появится снова. Ибо всемирный университет не приобрел ожидаемого влияния и признания внутри Индии, а идеалы космополитического сообщества Сантиникетан становится все труднее защищать под натиском воинственных сил этноцентрического партикуляризма и индуистко-фундаменталистского национализма. И все же само ослабление идеалов Тагора, которое теперь угрожает самому существованию светского и терпимого индийского государства, позволяет наблюдателю увидеть их ценность. Обожествление страны действительно может принести ей страшные беды. Недавняя реакция избирателей, не поддержавших индуистский национализм, дает некоторые основания для оптимизма. И признание ценности космополитических идеалов позволяет избежать трагического конца, наподобие того, что был описан Тагором.

И поскольку я уверена, что идеалы Тагора можно успешно осуществить в школах и университетах демократических государств во всем мире и использовать при выработке государственной политики, в заключение я приведу историю космополитизма со счастливым концом. Она была рассказана Диогеном Лаэртским и посвящена ухаживаниям и браку космополитических философов-киников Кратета и Гиппархи (одной из наиболее выдающихся философов-женщин), чтобы, возможно, показать, что отказ от символов статуса и нации иногда позволяет добиться успеха в любви. Отметим, что Гиппархия происходила из хорошей семьи, придававшей, как и большинство греческих семей, особое значение социальному статусу и происхождению и с подозрением относившейся к космополитическому философу Кратету с его странными представлениями о мировом гражданстве и презрением к статусу и границам.

[Гиппархия] полюбила и речи Кратета, и его образ жизни, так что не обращала внимания ни на красоту, ни на богатство, ни на знатность своих женихов: Кратет был для нее все. Она даже грозила родителям наложить на себя руки, если ее за него не выдадут. Родители позвали самого Кратета, чтобы он отговорил их дочь, – он сделал все, что мог, но не убедил ее. Тогда он встал перед нею, сбросил с себя, что было на нем, и сказал: «Вот твой жених, вот его добро, решайся на это: не быть тебе со мною, если не станешь тем же, что и я». Она сделала свой выбор: оделась так же, как он, и стала сопровождать мужа повсюду, ложиться с ним у всех на глазах и побираться по чужим застольям. Однажды, явившись на пиру у Лисимаха, она сокрушила самого Феодора по прозвищу Безбожник с помощью вот какого софизма: если в чем-то нет дурного, когда это делает Феодор, то в этом нет дурного и когда это делает Гиппархия; когда Феодор колотит Феодора, в этом нет дурного, стало быть, когда Гиппархия колотит Феодора, в этом тоже нет дурного. Феодор не нашелся ничего возразить на это и только разодрал на ней плащ; но Гиппархия не показала ни смущения, ни женского стыда. (6.96–98)

Я не считаю, что брак Кратета и Гиппархии следует преподносить в качестве образца для подражания ученикам моих гипотетических космополитических школ (или Феодора-безбожника как их учителя логики). Но эта история показывает, что жизнь космополита, который ставит право выше страны, а универсальный разум выше символов национальной принадлежности, не обязательно скучна, уныла и лишена любви.

----------

Источник: Логос, # 2 (53), 2006. – C. 110-119

http://www.ruthenia.ru/logos/number/2006_02_53.htm

 

Метки