Украсть как Дилан. Автор в эпоху смерти конвенций

Скандал с нобелевской премией для Боба Дилана, главного рок-поэта всех времен и народов, имеет все шансы стать вечным, как бразильский карнавал. Сперва злопыхатели ворчали, что лауреат не тот и его стишки – вообще не литература. Боб тянул с признанием награды и цинично отмалчивался. Потом его не могли найти, чтобы вручить Нобеля – в итоге вместо (и от имени) героя на церемонии появилась панк-королева Патти Смит. Затем возник напряг с доставкой в срок положенного текста нобелевской лекции. Вроде и тут всё как-то устроилось, пусть и в самый последний момент. Но вот новая весть: дотошные эксперты отыскали в речи Дилана ряд почти буквальных совпадений с… сетевым ресурсом для школьников SparkNotes. У кого-то явно проблемы. У Дилана с литературой? У Дилана с Нобелем? У публики с Диланом?

Дивная «нобелевская серия» мистера Циммермана явно больше, чем причуда инвалида рок-н-ролла – в силу как масштаба личности персонажа, так и общей узнаваемости ситуации. О чем по сути речь? О статусе автора в мире лоскутной культуры и мозаичного словаря. Об уценке правил и жесткой коме культуры копирайта. Наконец, о том, каково нам всем в мире, где количество букв забивает качество мыслей.

Украсть как Дилан. Автор в эпоху смерти конвенций

Родом из народа

Система авторского права со всеми ее составляющими – юридической поддержкой, условиями тиражирования и распространения, договорами с издателем, выплатой авторских и налоговым обложением, а также бюрократическими инстанциями, контролирующими процесс, – появилась в Новое время как регулятор промышленного культурного производства. Цитировать по правилам стало общепринятым для «высокой» культуры и внятным признаком культурности.

В пространстве народного креатива все обстояло иначе: любые ограничения и нормы оказывались крайне условными. Любая тема существовала в десятке версий, слова дополнялись и менялись, мелодии перекладывались на разный лад. К словам одной песни подкладывалась музыка другой. На старую музыку ложились новые слова – и наоборот. Живая жизнь «другой культуры» неизбежно порождала разночтения и апокрифы – естественные вариации в отсутствии центрального канона.

Брать чужое и делать своим – новое старое: задолго до авангардистов середины прошлого века так жили и действовали бродячие сказители, уличные певцы и самопальные поэты, аутентичный прообраз нынешней культуры DIY (Do It Yourself). Дилан-фолксингер формировался как автор и исполнитель именно в этой среде, где свобода интерпретации – право любого нового автора. Более того: она и делает его (со)автором.

Какие тут ссылки? Какие цитаты? Идет работа с материалом. Личная сборка текста из подручного ресурса. Цитирую неточно? Может и так. Но какая разница, от каких разбитых бутылок стекла в моем витраже?

Занять, украсть, присвоить

Любой разговор о плагиате (а Дилана радостно обвинили именно в этом) предполагает нарушение прав на интеллектуальную собственность – использование фрагментов чужого труда без указания источника. Но в таком случае стоило бы засудить половину лидеров позднесоветской музыкальной альтернативы, без лицензии перепевавших французский шансон, отважно цитировавших «Дао Дэ Цзин», вплетавших в свои тексты фразочки Дэвида Боуи, Гийома Аполлинера и Боба Марли, и буквально повторявших в каком-нибудь «Мы любим буги-вуги, мы танцуем буги-вуги каждый день» популярный трек Марка Болана «I Love To Boogie».

Да что там Болан! Скажи публично «Она идет по жизни, смеясь» – и как бы обокрал Макаревича. А за словцо «Йестердэй» можно получить от Пола Маккартни. Утрирую? Естественно. Но если всерьез – вы подумали, сколько раз до нас с вами кто-то озвучил любую из наших фраз? И вообще в алфавите только тридцать три буквы. И все крайне поюзаные.

Аккордов тоже маловато. Что ни сложи – будет чужим. Cравните, к примеру, затертый до дыр «Hotel California» и записанный пятью годами раньше «Home Sweet Oklahoma» Леона Рассела. Лучшие люди – Джордж Харрисон, Джон Леннон, Джими Пейдж – прошли по похожей статье через судебные разбирательства. Харрисон выиграл, Пейдж судится до сих пор, Леннон за «Come Together» предпочел расплатиться c Чаком Берри.

Правда, однако, в том, что все это остро важно лишь тем, кто сражается за авторские выплаты. Верхушечные бюрократические структуры живут по одним правилам, спонтанная низовая культура – совсем по другим. Угадайте, где интересней?

Но как же быть с мятежным нобелистом? Изучим «состав преступления»: в одном из блоков длинного (на двадцать две с половиной тысячи знаков) текста Дилана опознали пару десятков банальных словосочетаний. Не отмеченных ни свежестью мысли, ни оригинальным подходом, ни ярким стилем.

Украсть как Дилан. Автор в эпоху смерти конвенций

Что тут похищено? Общие места? Горстка типовых вербальных оборотов, которые легко сложит любой американец с полным средним образованием? На них впору лепить ярлык publicdomain. Нельзя украсть то, что принадлежит всем.

Достучаться до небес

Дилана вообще травить легко и приятно. И вокал у него скверный, и “The Times They Are A Changin’”у кого-то снял, и в мемуарах накидал скрытых цитат, и картинки свои с чужих фоток срисовывал, и Нобеля не уважает. Однако мерой таланта в этом сумасшедшем мире давно служит количество гончих псов, летящих по твоим следам.

Мистер Циммерман вызывающе неконвенционален и демонстративно самодостаточен. Боб живет вне общего графика и делает паузы, когда захочет. Судя по всему, противников Дилана бесит именно то, что отличает его от прочих: свобода маневра и легкое отношение к любым правилам. Нет смысла выкладываться там, где нет смысла выкладываться.

Нобелевский сюжет был разыгран именно по этой схеме: все как бы выполнено, но с легким сдвигом и очевидной отстраненностью. Без напряга. Вроде в срок, но чуть не опоздав. В присутствии отсутствия. С нобелевской речью в виде аудиофайла, начитанного под лаконичный фортепианный аккомпанемент.

Кстати, школьные схемы здесь вполне уместны. Поскольку Боб говорит о своей школе. О корнях творчества. О той литературе, которая делала из юного Роберта Аллена Циммермана будущего хозяина слов.

Центральный блок речи – разбор трех книг. «Моби Дик», «На западном фронте без перемен» и «Одиссея» прописывают базовые координаты мира по Дилану: одержимость поиском и готовность принять свой удел, трагизм и жертвенность, отчаянный лиризм, тьма в душе и смех богов, вечный статус чужака в собственном доме и беседы с мертвыми героями. А вокруг – другие сигналы из прошлого. Эмоциональный шок от концерта рокмэна-очкарика Бадди Холли: Бобу восемнадцать, Бадди двадцать два. Через пару дней он погибнет. Плюс ночное радио. Пластинки черных парней. И смурные фолк-баллады о темных делах, гибели «Титаника» и убитых невестах. Гомер поет дельта-блюз.

В этой текстовке – гремучая смесь. Личный дилановский микс. И вот его-то списать никак невозможно. Да и неоткуда.

Автор выходит на авансцену. И говорит так, как может только Дилан, с ядреной смесью искренности и высокомерия: – Привет, Нобель! Нужно сказать? Ладно, слушай. Только не думай, что это твой ритуал. Потому что это мой ритуал.

И я сейчас станцую на этих чертовых школьных прописях.

Украсть как Дилан. Автор в эпоху смерти конвенций