Ластаўкі ў стрэсе. Местные практики культурных катастроф

Августовская лекция в магазине «Логвинов»

Катастрофа есть резонанс. Катастрофа есть эффект. Как в кегельбане – шар пролетел и все вповалку. Сам по себе шар не катастрофичен. Катастрофой становятся следствия его движения. Соответственно, в культуре катастрофичны события с мощным негативным резонансом. Иначе говоря, драмой становится то, что мы готовы считать драмой. А катастрофой, соответственно, то, что мы читаем как катастрофу.

Первый и главный тезис здесь таков: мы сами ранжируем реальность. Мы – авторы своих культурных триумфов. И своих культурных катастроф. Катастрофичность беларуской культуры – наше собственное изобретение. Итог нашего вечного спора с реальностью.

Чем занят думатель? Думатель думает. Грезит наяву. Играет в слова. Строит концепты. Конструирует схемы. Думатель живет в мире, который придумал сам. Построил из подручного материала. А он разный: кому Канчэўскі, Гедройц ды Бабкоў, каму – Хайдеггер, Гигин и Татьяна Щитцова, а кому вообще Дугин, Федя Бондарчук и заслуженный военно-полевой ансамбль “Любэ”. Сколько есть способов думать Беларусь? Ровно столько, сколько существует таких личных ресурсов материала для сборки.

В чем едины одержимый лукашист и неистовый борец за Евросоюз? В том, что считают свою схему самой верной. И единственной, способной дать счастье стране. Все, что в нее не укладывается – в лучшем случае, ошибка. В худшем – катастрофа.

Проблема, однако, в том, что точно в схему реальность не ложится никогда. Потому думатели вечно хотят ей помочь. Там подрезать, тут подправить, здесь подклеить, там убрать. Так думатель культуры вырастает в ее режиссера. А у режиссера два главных кошмара: а) когда замысел не воплощен б) когда спектакль отдали другому.

Большинство наших траблов как раз и связано с войной словарей и борьбой за штурвал. С одной стороны «ренессанс самобытности», с другой – «забойства культуры», с одной – «духовное возрождение», с другой – «жахі русіфікацыі», с одной – «русский мир», с другой – «беларускае гетта». Что конфликтует с чем? Одни маркеры реальности с другими. Это битва бумажных драконов. А реальная культура живет в паузах речевок. И, как правило, ничего о них не знает.

Чем плох неточный маркер? Тем, что он сбивает прицел и путает карты. В фэйковом поле госТВ живут картинные пейзане, ухоженное начальство и вечная победа. Картонный андергаунд населен поющими качками в татушках, хлопцамі-балахоўцамі, Саўкай ды Грышкай і штодзенным забойствам матчынай мовы. Двойное трывожнае шчасьце: крик сверху – «мы победили, но нужно быть начеку», крик снизу – «ўсё роўна мы пераможам, бо іначай быць проста не можа». Две сказки для мозаичной страны – обе про какую-то другую Беларусь.

Ясное дело, они не совместимы. Натурально, основные каналы коммуникации и финансовые ресурсы закрыты для низовых инициатив любого профиля. Поэтому у анархо-культур-активистов периодически возникает соблазн договориться с системой. И катастрофой тут оказывается провальная попытка переговоров. Но так картинка видна с нашей стороны. А с другой все совсем иначе.

Сам факт наличия госкультуры и госфинансирования – никак не катастрофа. Катастрофа – это фатальный сбой программы: превысил скорость, свернул не туда и вылетел с трассы. А какие тут катастрофы, когда никуда не едешь, а просто куришь в окошко, пока сотрудники качают авто? Госкульт просто так устроен. Это его нормальное состояние. Захочет сделать «Грэмми» или «Оскара» – все равно на выходе будет «Базар».

Для мертвой системы арт-активист – аномалия. С ним нельзя сотрудничать. Его можно только усвоить. А потому за каждым хождением во власть – стайки обиженных культур-партизан. Сменится власть – обиженных меньше не станет. Поскольку управляемая культура травматична по определению.

Нервные умники живут в условном мире бла-бла-бла вокруг культуры. Это танцы вокруг знаков, и победа тут – экспансия «верного» символа. Точнее, вытеснение нашим ненашего. За что боремся? За тарашкевицу. За вышиванки. За красно-зеленые бантики. С чем сражаемся? С бел-чырвона-белым. С нячэсными цишотками. С неправильными фотками и не теми блогами.

Нам врут про войну культур. Врут все, кто пробует быть режиссером. Врут по разным причинам. Прежде всего потому, что война – это понятно бывшим советским. Своих не бросаем, пленных не берем и наше дело правое. Любая авторитарная система – ничто без культуры войны. Способности выдать непонятное за диверсию.

Война хорошо продается и легко усваивается. Сразу ясно, что, зачем и почем. На восток гоним декоративное православие, бронзовых Пушкиных и славные победы над голландскими панками, на запад – культур-партизанство и інтэлектуальны супраціў.

Есть еще, правда, новинка прошлого сезона – беспартийная культура-3. Зона анархичного хипстерского арт-дизайна. Но на уровне креатива она остается штучками продвинутого меньшинства - лабораторными опытами фестиваля Adnak! c минимальным резонансом за его пределами. И возможностью раз в год о себе заявить – с паузой до следующего феста. Это низовая культура ремесленных цехов без шансов стать индустрией.

Напарник культур-креатива – культур-потреблянс. Здесь тоже все не просто. В провластных юзеров верится слабо. После очередной телетрансляции так и тянет назвать их исполняющими обязанности публики. Партизанских юзеров узнаешь по тревожному взгляду, рюкзачку с ленточкой верного узора и годовому литовскому шенгену. И первые, и вторые культуру потребляют в режиме групповых ритуалов лояльности.

Но большинство культур-потребителей существует вне идеологических схем и демонстративно беспартийно. Есть, конечно, тут продвинутые евро-эстеты. Но рядовой беспартийный юзер – существо без принципов и живет инстинктами. Он опционально любит сразу всё: эспрессо допио, Стаса Михайлова, вышимайки, галерею Ў, журнал Rolling Stone, Виктора Мартиновича, салют и красно-зеленые флажки. Спорить с такими смешно. Обучать их нет смысла. Все равно народ сдастся на милость победителя.

Что остается? Отрада мелкого частника. Безотходное производство DIY: «сам придумал – сам устроил – сам тащусь». Звучит отлично. Для тех, кто не пробовал превратить эти самоделки в бизнес.

Акей, но мы-то умные и злые. Мы воюем. А на войне как на войне. Главное – зачистить площадку и подавить противника. Благо, он под рукой. Любимое занятие в узком кругу – обсмеять «Славянский базар». Или ужаснуться выбору на детское «Евровидение». В крайнем случае злобно обсудить, когда же выйдет на экраны позорный «Авель». Наезд – мое второе имя.

Это перманентный нервный срыв. Ластаўкі ў стрэсе. Ежедневные движения в неправильном, вражеском культурном поле порождает странную культурную зависимость в стиле стокгольмского синдрома: прочную привязку к родному трэшу. Любимым видом спорта становится домашняя критика культуры.

Мы смотрим свою культур-катастрофу как телесериал. С безопасного расстояния. Страдаем, конечно. Морщимся. Ехидничаем. Но как образцовый зритель ведем себя тихо, не мешаем автору высказаться. Нет, мы, конечно же, знаем и других авторов – но вот этот говорит уже так давно, что мы привыкли и воспринимаем его почти как природное явление. Естественный и неизменный фон всех жизненных циклов.

Эффект стабильного дежавю неслучаен: белкульт как матрица элементарно не заточен на свое расширение. Он радостно тиражирует песни мертвых матросов,  а любое отклонение от партитуры готов оспорить в суде (см.скандал вокруг трибьюта «Песнярам»). Он не знает как быть с неформатом и предпочитает отмалчиваться – поэтому у нас нет и еще долго не будет вменяемой культур-критики. Он использует свою убогость как алиби и ресурс финансирования. Он расписан по ролям и нарезан как пирог. Причем уже давно, поэтому новых стульев на этом чаепитии не предвидится. А еще он прекрасно монетизирует свои травмы.

Короче, системному белкульту очень нужна катастрофичность – поскольку если ее убрать от картинки почти ничего не останется.

Итак, катастрофичность белкульта – наше собственное изобретение. Коллективное селфи на фоне системного Апокалипсиса. Мы с какого-то счастья назначаем «Базар» событием года – а потом дружно ужасаемся. Лениво смотрим другое кино – а после радостно пинаем «Партизанфильм». Ни слова не читали из шорт-листа премии Гедройца – зато про свары в ее жюри знаем почти все. Твердо верим, что в Берлине, Лиссабоне и Варшаве лучше. Всегда. В любую погоду. И это – еще одна сказка про нас. Сказка о культуре, проигравшей свою войну. И сейчас подбирающей калек и фриков.

Эти сказки врут. А если слова врут, надо менять слова. В нашем кейсе привычные схемы борьбы уже не работают. Сюжеты языковой и любой другой монолитности в дизайне нации отыграны еще в позапрошлом веке. С контркультурой и диссидентским подпольем разобрались, когда кончился коммунизм. Что осталось? Иногда кажется, что только игра теней.

Войны культур в стране нет – поскольку нет системных субъектов противостояния.  С одной стороны – державный петух с отрезанной головой, чистый генератор белого шума. С другой – разъединенные фабрики мысли, мутирующие в (само)пиар-агентства и кружки по вышиванию. Что до внешних культурных интервенций – «русский мир» возможен как мобилизационный ресурс восточного соседа, но совершенно бесплоден как сценарий нашего общего будущего. Катастрофа не просматривается. Просто потому, что терять еще – или уже – нечего.

Ситуацию точнее оценивать не как войну культур, но как затянувшуюся коллективную формовку нулевого уровня национальной идентичности. Она вышла из-под контроля власти – и это плюс. Но при этом не получила адекватных механизмов своего развития. Вместо качественного роста идет фрагментарная рекламная раскрутка.

Декоративная тутэйшасьць стала модным трендом – и превратила национализм в прикольный аттракцион. В 90-х клепали моладзь з ідэяй. В 2010-х– массовку на 3 июля,националистов выходного дня. С «Погоней» системе договориться трудно – а вот с расшитыми рубашечками милое дело!

Но вот вам простые вопросы: возможен ли негодяй в вышиванке? А вор из музыкального андеграунда? А как насчет беларускамоўнага дыктатара?

Мова – это еще не нация. Выцинанка – не судьба. Простые знаки идентичности не значат ничего, если за ними нет новой культурной политики.

Выброс национал-дизайна не меняет правил игры – и в тени власти проживет недолго. До очередной смены курса. Массовка быстро наиграется и уйдет к другим. Шумовому белкульту пока нечем ее удержать.

То, что происходит сейчас – с БТшными дикторами в вышиванках, и НейроДюбелем в Мирском замке – не системная победа, а первые опыты сопряжения знаков. Это всего лишь разметка стройплощадки на завтра. Подвоз гвоздей на стройку с обкуренным прорабом.

Радоваться пока нечему. Мало фишечек и костюмчиков. Нужен сюжет. Или сюжеты. Последнее дело – ждать пока их кто-то напишет за нас.

Это не проблема формовки коллективной души или всенародной ментальной мобилизации.

Вопрос в том, хватит ли нам – каждому на своем месте и по своему разумению – креативной энергии, чтобы остаться собой. Чтобы попасть не в рядовые великого плана, а в соавторы мозаичного пазла культуры пограничной нации.

Мы так много спорим о культуре, что почти забыли как она делается. А она делается никак не через тиражирование единственно верного концепта. Жутко представить себе культуру по Гигину. Или по Чергинцу. А что, по Северинцу или Вячорке было бы лучше? Не думаю. Любой человек с планом – потенциальная проблема.

Глупо считать, что культурой нации можно рулить. И окультурить всех по единому образцу в приказном порядке. Поголовный переход на мову тут ничего не решит.

Переименование ресурса KYKY.org в Минкульт, а Минкульта в ресурс KYKY– тоже. Раздача вышемаек в воинских частях – тем более. Что реально меняет пейзаж? Наша приватная готовность раскрасить один из его фрагментов.

Говорят, что не хватает моральных авторитетов, титанов мысли для недодуманной нации. Мол, капитанов маловато. Я принципиально не согласен. Жить с оглядкой смешно и глупо. Живая культура – всегда поверх барьеров и поперек прописям. А это значит, что командиры ей не нужны. И радикальное несогласие – ее натуральное состояние.

Смена стандартов ничего не решает. А вот их расшатывание – напротив. Культурой движут не «агульная згода» и не стадный потребительский экстаз, а совсем другие вещи. Неудобные, неуправляемые: личный авантюризм, игра с очевидным, смысловые сбои и стилистические конфликты. Катастрофы – то, что нас подавляет. Культура – то, что делает свободными.

И хватит про то, что режим не тот и страна не та. Мы сами и есть страна. Мы ее живем, пока другие ее думают. Мы ее делаем, пока бредят телеканалы. Наш лучший культурный проект – это мы сами, титаны полетов в безвоздушном пространстве.

Реальный белкульт – не катастрофа. Это дикое счастье с неограниченным сроком годности. Надо только употребить его по назначению. И не ошибиться с дозой.