Метамашина мышления и речи

/Веселая наука/

Метамашина мышления и речи

«Александр Лукашенко заявил» или «Владимир Путин сказал» – это условности, к которым мы время от времени по необходимости прибегаем (коль скоро эти люди действительно что-то говорят). Иное дело – когда мы начинаем принимать это условное «авторство» за чистую монету, верить в то, что анонимные слова и чисто ритуальные действия действительно принадлежат тем, кто выдает себя за их собственников. Вот один из источников поразительных политологических искажений.

I.

Начать с второстепенного. Если судить по некоторым репликам, произнесенным Владимиром Путиным в редакции газеты «Комсомольская правда» (куда он зашел по случаю ее 80-летия), Кремль намерен осуществить вторую навигацию «прагматизма». Идея, собственно, в том, чтобы взвинтить цены на энергоресурсы, поставляемые в страны СНГ, до мировых расценок. «Мы должны, – говорит Путин, – строить взаимоотношения с зарубежными партнерами в сфере поставок энергоресурсов на рыночных основаниях». То есть: вне и помимо всякой идеологии и политики. Исключение составляет Беларусь, которая – неожиданным образом – все же строит с Россией союзное государство.

Такой «событийный» фон в известной степени благоприятствует появлению публикаций типа «Белорусский экспресс вывели с запасного пути», которые появляются, возможно, и не по указанию свыше, но просто – в силу некоторого истончения редакторских портфелей и общей «медийной ситуации». И вот уже рассказывается о том, что, «по нашей информации», проекту Союзного государства «дан зеленый свет из Кремля». Тут же – откуда ни возьмись – возникает Павел Бородин и приступает к общей разметке этих, как их, перспектив – зримая реализация тезиса о том, что СМИ не столько «отражают», сколько «реализуют» реальность. Такая реальность на фоне уже сформулированного отказа от введения единого рубля в 2006 г. или, скажем, семинара, на котором все наиболее вменяемые и авторитетные российские ученые признают все известные структуры постсоветикума несостоявшимися, провоцирует, если так можно выразиться, эффект раздвоения политологического сознания. Словом, существует реальность и реальность.

II .

Итак, с одной стороны, повторная актуализация «прагматической политики» (хватит обмениваться обидными репликами и выяснять, чья демократия лучше, пора перейти к чисто рыночным отношениям), с другой же – еще одна активация «альтруистических подходов» (затратных с т.з. экономики, но чрезвычайно полезных в некоторых в некоторых иных отношениях), подтверждаемая, например, пропагандистскими выкриками в адрес Латвии. Такое совсем уж бросающееся в глаза противоречие, этот, с позволения сказать, двойной стандарт, в целом свидетельствует о том, что ни один из принятых стандартов – ни «экономический прагматизм», ни «идеологический альтруизм» – выдержан не будет, но дело не в этом.

На мой взгляд, нет ничего удивительного в том, что проект «прагматизации» отношений внутри СНГ, ряд договоренностей по поводу формирования единого энергетического пространства (достигнутых 23 мая) оказываются на поверхности в тот самый момент, когда от СНГ почти ничего не осталось (кроме, разумеется, самой институции, которая дожидается появления очередного наглеца, которой напомнит ей о факте смерти). Нет ничего удивительного в том, что на повестке – очередное вопрошание о судьбе СГ.

Существуют в кремлевской администрации (и вообще в любой президентской администрации) специальные люди, которых именуют «аналитиками» и «политтехнологами», причем эти политтехнологи образуют группы, которые отчасти совпадают с группами, образуемыми за счет чисто организационного деления на секретариаты, отделы, секции и подсекции. Стоит только произойти очередной бархатной революции или «поднять голову» ГУАМу – и вот уполномоченные этих групп (условно «лоббистских») начинают продвигать наверх слегка переработанные проекты «спасения»/«сохранения» различного срока давности. Например, проекты по «реструктуризации» СНГ – с уклоном в оборону и безопасность (лето 2004 г.) или же с уклоном в культуру (первая половина мая 2005 г.) и экономику (вторая половина мая 2005 г.). «Природа не терпит пустоты», говорят эти люди, и начинают заполнять эту пустоту проектами, которые лежат в заначке и нуждаются в купировании «под случай».

Известно, что кремлевская администрация представляет собой относительно сложную (или довольно сложную – так, что в сети нередко предлагаются услуги по написанию рефератов на тему «Структура и функции Администрации президента») «метамашину» по производству метадискурса, включающую: четыре главных управления, 14 управлений, Референтуру президента, Канцелярию Президента и аппарат Совета Безопасности. Мы можем, однако, вообразить себе этот кафкианский замок по аналогии с типовой бюрократической структурой (каковой, впрочем, этот замок и является) как иерархически организованный конгломерат отделов А, Б, В, Г, Д и т.д., осуществляющих типовой (т.е. активный) бумагооборот, ныне все более оцифровывающийся. Там существует, например, отдел, занимающийся проблемами СНГ, целый отдел отдан под Украину (если не ошибаюсь, в нем работает 5-7 человек) и т.д.

Собственно говоря, администрация призвана заниматься анализом информации «о социально-экономических, политических и правовых процессах в стране и мире, обращения граждан, предложения общественных объединений и органов местного самоуправления. На основе обрабатываемых материалов готовятся доклады Президенту». Или различного рода утопические решения в сфере социального инжиниринга (сложно сказать, оговаривается ли специально последний момент). Таким образом, описываемый аппарат – это машина, предназначенная для производства анонимного дискурса, который затем проговаривает себя посредством президента и других уполномоченных лиц (скажем, главы «форин офис» С. Лаврова). Это, в общем, резюме под тем, что было сказано в самом начале: никакой президент никогда не говорит сам. В строгом смысле он почти ничего не говорит, он лишь инструмент говорения.

III .

Когда, например, Александр Лукашенко во время выступления перед банкирами произносит термин «ресурсная база», он, скорее всего, слышит его впервые – от самого себя. Можно также вспомнить о том, как Путин в каком-то интервью обижался на газеты: они, мол, написали то-то и то-то, а я ведь этого не говорил. Вероятнее всего, однако, говорил, просто не помнит об этом. Нередко «собственные» слова уполномоченного лица застают его врасплох.

Существует, впрочем, известный зазор между президентом как функционером и президентом как человеком. Этот зазор проявляется в речи: свидетели выступления президента перед парламентом (Лукашенко или Путина) могли наблюдать, как выступающее лицо натыкается на какую-то «странную» фразу (которую само же и произносит), а затем предпринимает вольное отступление, в ходе которого пытается разъяснить публике ее смысл (как он ее понимает). Между тем имеется и своего рода предустановленная гармония между анонимным дискурсом аппарата и публичным дискурсом уполномоченного лица. Лицо адаптируется под аппарат и наоборот. Это можно понять по аналогии с операцией адаптации сценария в современном кино – когда киноистория (включая некоторые сцены и реплики) «адаптируется» под конкретного актера (например, Брюса Уиллиса, которому едва ли «пойдут» фразы Арнольда Шварценеггера и наоборот). Равным образом и актер «адаптируется» к сценарию.

Владимир Путин не столь силен в риторике, как Буш, и не столь причастен демагогии, как Лукашенко. Видимо, по этой причине он предпочитает носить свой аппарат, так сказать, в кармане. Характерный случай произошел, например, во время интервью российского президента телеканалу CBS (передача «60 минут»).

Как помнится, Владимир Путин – вслед за собственным аппаратом, разумеется, – решил поучить США демократии. И раскритиковал, в частности, свободу СМИ – речь шла об увольнении американских журналистов «из-за их позиции по Ираку». Собеседник Путина известный телеведущий Майкл Уоллес спрашивает: «А вы можете назвать конкретные имена?» . «Такие случаи имели место, это факт , – отвечает Путин. – Не проблема назвать эти имена. Я просто хочу сказать, что взаимоотношения между прессой и государством – не оригинальная проблема России, это имеет место быть и в других странах» . Далее речь зашла о других материях, но вот в какой-то момент (прошло не менее 15 минут эфирного времени) Владимир Владимирович неожиданно произносит: «Питер Арнетт» . У Майкла Уоллеса на мгновение отвисает челюсть (в этот момент он говорил о Польше, антисемитизме и прочих важных проблемах). Короче говоря, пока шел диалог, специально обученная секция аппарата рылась в базе данных и, наконец, передала президенту найденное – имя уволенного журналиста (в виде записки или пейджерограммы – сказать сложно). Путин, разумеется, мог промолчать или выбрать более подходящей момент для столь ценного сообщения (паче, вопрос Уоллеса так и остался без ответа). Но Путин не промолчал, поскольку он суть чистый инструмент анонимной речи.

IV .

Нет необходимости прибегать к какой бы то ни было «теории КГБ», для того чтобы разъяснить специфику циркулирующих внутри аппарата идей, а эти идеи, напомним, ложатся в основу политики страны. Кремлевские аналитики – это, как правило, стихийные государственники, которые не обязательно являются носителями иммунитета против «капитализма», «либерализма», «рынка» и ряда сопутствующих установок. В этом смысле выходцы из спецслужб мало чем отличаются от так называемых кремлевских либералов. Всех их объединяет лояльность к аппарату. Всех их объединяет склонность к сокрытию секретов и к замыканию в без того замкнутом пространстве «государственного» дискурса – в этом смысле в отношении кремлевской администрации (или администрации белорусского президента) вполне допустима и применима ницшеанская критика культа башни из слоновой кости.

Если под «столкновением с жизнью» понимать реализацию тех основных функций, которым, по замыслу, описываемый аппарат должен быть подчинен (взаимодействие с другими ветвями власти, партиями, неправительственными организациями и пр.), то кремлевские аналитики и политтехнологи избегают этого столкновения. У аппарата – замкнутый слух, нет смысла в него толкаться; аппарат «автоматически» производит отбор тех сведений, которые предположительно его «устраивают». С другой же стороны, подобно пифагорейцам, аппаратчики поощряют «невынос» идей вовне и «невыставление» их на всеобщее обозрение. Более того, появление, например, на публике заместителя главы администрации президента – какого-нибудь Владислава Суркова – вызывает неизменный интерес и расценивается как «сенсация». Последний раз, если не ошибаюсь, Сурков дал интервью «Комсомолке», в котором разъяснил суть новации с назначением губернаторов непосредственно президентом. Кажется, это был единственный выход этого человека в публичное пространство.

Короче говоря, ревнители культа башни из слоновой кости в каком-то смысле одиноки. По той же причине с ними легко сойтись и выведать у них внутрикремлевские секреты, которые, впрочем, в подавляющем большинстве случаев являются секретами полишинеля. Лично я знаком с двумя кремлевскими аналитиками (вернее, один из них аналитик, а второй – «по связям с общественностью», в более точном смысле он занимается продвижением проектов, в частности, лоббирует в Госдуме принятие тех или иных законопроектов) – благодаря сети. Позже, впрочем, познакомился с ними непосредственно. В общем, люди как люди, довольно безграмотные (что характерно для аппаратных аналитиков вообще: один, впрочем, увлекается «теорией систем», второй – Львом Гумилевым), любят важно надувать щеки, в какой-то момент обязательно сошлются на свой вклад в разработку того или иного проекта.

Участие в «принятии управленческих решений» для них – средоточие их профессиональной гордости, потому держать за зубами секреты они, в общем, не в состоянии. Равно как и прислушиваться к аргументации оппонентов. Потому они, как правило, являются носителями наиболее дурацких мифов, способных поставить в тупик даже школьного учителя обществоведения советской эпохи. Один из названных аналитиков, например, злоупотребляет органицистскими метафорами и постоянно ссылается на то, что Украина или Беларусь – это «как отрубленные рука и нога». От чего отрубленные? От туловища и головы в виде России.

V .

Президентская администрация, как уже сказано, суть бюрократическая структура и в этом отношении мало отличается от всех подобных институций – скажем, администрации Буша. Относительные же различия налагаются различиями социальных систем и политических культур. Так, например, говоря об американской администрации, необходимо принимать в расчет среду, в которой она «локализована». Иными словами, на нее распространяются некоторые законы социальной системы – и потому принцип политической лояльности здесь соседствует с принципом конкурентного отбора. В то время как функционирование аппарата Кремля всецело определяется принципом лояльности. Этого достаточно, чтобы в результате ротации там отстоялась и закрепилась критическая масса серых личностей с ограниченным набором идей – скорее примитивных, нежели наивных (в еще большей степени это характерно для Беларуси).

Кремль вдобавок – в силу своего исключительного положения в политической системе – «думает» самостоятельно, не прибегая к помощи гражданского общества или, скажем, научно-исследовательских структур (как это делается в странах Запада). Все проекты здесь носят, так сказать, «авторский» характер (если под «авторством» понимать коллективное авторство конкретного отдела). Поэтому ни о каком взаимодействии с обществом речи, разумеется, быть не может. С другой стороны, аппарат оказывается исключительно глух к тому, что говорят образованные люди. Так, например, нет никакого сомнения в том, что выводы весьма представительного семинара с участием ведущих ученых России (о том, что Россия никого не сумеет объединить под эгидой СНГ или ЕЭП – по той, в общем, причине, по которой деревня, отстающая от городов на 3-4 компьютерных уклада, не сможет объединить их вокруг какой-нибудь «важной идеи») не будут приняты кремлевскими прожектерами.

Дело, в общем, не в Путине или Лукашенко. Они вообще почти ничего не решают. Они почти не имеют смысла. Они в свое время лишь способствовали созданию систем, которые превратили их в чисто инструментальные аппендиксы речи. «Чем лучше мы понимаем, – напоминает Пьер Бурдье, – как функционирует определенная социальная среда, тем яснее становится, что составляющие ее люди манипулируемы в той же степени, что и манипулируют. Они тем лучше манипулируют, чем больше манипулируемы и чем меньше отдают себе в этом отчет».

Сказанное отчасти позволяет понять, почему в содержательном отношении проекты российских реформ (административной или же монетизации льгот) являются, мягко говоря, кондовыми, а все «внешнеполитические» проекты завязаны на СНГ, ЕЭП или же Союзное государство, т.е. на то, чего в строгом смысле не существует и что едва ли состоится. Почему, например, возник слух о реанимации СГ? Потому что кремлевские политтехнологи убеждены в том, что «у Лукашенко нет выхода». Следовательно, он обязательно пойдет на объединение. Вот на таких вздорных и сомнительных посылках и строится большинство прожектов Будущего.

А чего вы ждали от «профессиональных» аппаратчиков? Чего вы ждали от этого Будущего? Проект вестернизации, навязываемый сверху (вниз) и лишь в одном направлении, всегда в конечном итоге оборачивается неумолимостью ориентализации. А потом аппаратчики, монополизировавшие производство политических идей, неизбежно превращаются в могильщиков ими же созданной системы (которая создала аппаратчиков). Потом следует кризис, либерализация, склеротизация и так далее.

Метки