В ожидании прошлого

Выбор страной своего исторического предназначения неизбежно откликается переосмыслением ее прошлого. Прошлое не существует для нас само по себе, оно всегда предстает перед нами через призму взглядов историка или, в обширном горизонте, как факт исторического самосознания народа. Картина исторического прошлого, к которой мы обращаемся сегодня в поисках оснований логики современных событий, неизбежно представляет собой ментальную и чувственную конструкцию, опирающуюся на оценки и возводящуюся из того материала, которые представляются значимыми ныне живущему поколению.

****

В последние недели и дни в Беларуси исподволь вновь стала слышна тема ее европейской идентичности, неотделимости от судьбы и путей Европы. Отодвижение на навряд ли обозримое будущее политического единения с Россией, перспектива которого постепенно уходит из рук действующего руководства страны, все глубже задевает сознание умеющего сопоставлять видимые результаты населения. Россия и мир за эти годы очень изменились, мы же остались в полном одиночестве на все том же месте. Интрига, завязавшаяся еще до прихода к власти Александра Лукашенко, плавно, но неотвратимо начинает разочаровывать утомленного зрителя, на протяжении более чем десяти лет готовящегося, заранее негодуя или сочувствуя, переживать захватывающую драму, которая в конце концов обернулась бесконечной мыльной оперой. И только государственные газеты поддерживают общую бодрость обещаниями, что в ближайшей серии Алехандро уж точно что-то скажет Вольдемару. Ну, скажет. И в следующей серии скажет. И еще через одну. Коллективный сценарист никак не выйдет из коллапса творческого тупика.

Европейский же сюжет заново проникает на страницы СМИ и в рассуждения политиков. Что есть Европа и является ли Беларусь ее органичной частью? Действительно ли европейцы, как заверяют нас при любой погоде сохраняющие жизнерадостность и никогда не ведающие сомнений пифии официоза, в силу нашего географического положения ни в коем случае без нас не обойдутся, чтобы у нас не вытворялось? Имеют ли белорусы шансы, подобно нашим соседям, вступить если не в полностью еще равноправные по политическим и экономическим возможностям, то, по крайней мере, взаимоприятные отношения с государствами Европейского Союза и когда-нибудь сделаться его участниками или, по своей воле воздержавшись, стать выгодными партнерами?

Вопросы эти по большей части риторические, но поиск ответов на них важен для нас.

****

Проблема мировоззренческого фундамента европейской близости и единства, европейской идентичности, остро встала после окончания Второй мировой войны, когда континент раскололся на два несовместимых и враждующих лагеря. Западные мыслители, а за ними практики (на востоке эта проблема почти не обсуждалась) обратились к европейской традиции, желая найти в ней источник ценностей, оправдывающих сплоченность западного общества перед лицом политической системы, которая воспринималась как угроза. Можно, конечно, усматривать, что нередко делается, в послевоенной политической эволюции Запада очередное перевоплощение застарелого геополитического спора за влияние и могущество, разделяющего западный и «русский» мир. Но Восточная Европа открыто исповедовала философию антагонизма и непримиримой борьбы, объявив их главным содержанием эпохи, и устами своих руководителей высказывала твердое намерение похоронить воцарившиеся в другой части европейского целого политические, экономические и социальные институты.

В истории Европы было немало бесчеловечных войн, ненависти и несправедливости.
Однако основоположники новейшего этапа этой истории выделили то, что отвечало интеллектуальным и моральным запросам современного им общества. Общества, осознающего, что следующая континентальная или планетарная война станет последней точкой в жизни цивилизации, если не всего человеческого рода. И что соединение усилий приносит больше, чем культивирование многовековой неприязни, подкрепленное беспрецедентной военной мощью. И что отдельный человек иногда более прав, чем могущественное государство.

Поэтический образ Европы стал материализованным в политической практике символом и эталоном, с которым соизмеряются слова и дела тех, кто находится на европейской сцене. Быть европейцем, с этой точки зрения, означает разделять «европейские ценности» прежде, чем всего лишь географически занимать пространство внутри условно ограниченного на карте континента.

****

Понятие Европы возникло в Древней Греции и с самого начала не имело четкого географического значения. Более важным для греков было обозначить отделение греческого общества, где зародились нынешние концепции демократии и свободы, от соседствующих с ним жестоких восточных деспотий, подданным которых, по умозаключениям древнегреческих авторов, была присуща природная склонность к рабству. Именно под такими идейными лозунгами велись Греко-персидские войны, в хрониках которых мы впервые обнаруживаем слова Европа и европейцы. При всех поворотах европейского бытия сохранялась эта приверженность романтизму свободолюбия, противопоставлявшегося опирающимся на бесправие народа и деспотическое правление режимам. (Русь, Россия, именно в силу того, что отображалась в европейском мышлении как деспотическое государство, вплоть до реформ Петра I не считалась принадлежащей к Европе).

Древний Рим оставил неоценимое наследие в виде государственных и правовых форм организации существования общества, «плюралистичного» по своим социально-культурным укладам и духовно-религиозным приоритетам. Римские города стали образцом для городских устройств Европы. Единство в многообразии – принципом, нашедшим применение далеко за пределами административного правления.

Христианство сыграло важную роль в условиях политической раздробленности, привнеся гарантии единства и взаимопонимания в жизнь средневековых элит, которые идентифицировали себя прежде всего как христиане, а не испанцы или французы. Воплощением прозрачности территориальных разделений стали монастыри и университеты, всеевропейские по своему назначению, поддерживающие свободное перемещение из одного края Европы в другой монахов, профессоров, студентов и пользующиеся латынью – универсальным языком образованных слоев населения.

Достижения европейского искусства, во всех странах повторяющего смену стилей и тем, стали еще одним свидетельством духовного взаимопроникновения народов, разделенных этническими, политическими, конфессиональными и другими различиями.

В 17- 19 веках сложились либерально-демократические ценности и концепция нации, которые надолго определили социальное и политическое развитие европейских стран, вернувшихся во второй половине 20 века к никогда не умирающей до конца идее панъевропейского единства.

Нынешний облик Европы вбирает в себя итоги исторического осмысления тех элементов, которые не раз доказали свою способность содействовать миру, взаимоуважению и экономическому процветанию. Признание самоценности личности и ее свободы, единые демократические нормы структурирования политической жизни, опирающаяся на индивидуальную свободу, но не забывающая о социальной справедливости формула рыночной экономики, религиозная, мировоззренческая и культурная терпимость и многообразие – без этого сегодня нельзя мыслить себя в Европе.

Отторжения общих ценностей неукоснительно оборачивается претензией ввести собственное, партикулярное разделение добра и зла.

Ради чего Беларусь упорно открещивается от европейского прошлого, вопреки всякой жизненной логике приготовившись и дальше враждовать со всем миром? Что должно наступить в результате этой изнурительной борьбы, демонстративной ксенофобии, рискованных и дорогих идеологических экспериментов? Что это реально принесет нам и последующим поколениям белорусов? Благосостояние? Уважение соседей? Свободу? Торжество попираемых сегодня и высмеиваемых гуманитарных ценностей? Это – вряд ли.
Но если не это, то что?

****

Думая о будущем, мы привычно обращаемся к прошлому. Но предпочтенная модель будущего и настоящего влияет на облик былого. Выберем ли мы себя как европейскую страну, признаем, что и нам не чужды исторически сформированные идеалы европейского общежития? Или надолго еще останемся в другом прошлом и другой современности? Беларусь нуждается не в казенной и бюрократизированной госидеологии, а в белорусском мифе - мифе, который, как и искусство, всегда при определенных обстоятельствах более правдив, истинен и искренен, чем наука, и идет от сердца. В интеллектуальном, эмоциональном и эстетическом восприятии нашего исторического достояния, более долговечного, чем междоусобная политическая конъюнктура, и позволяющего надеяться на сохранение в памяти тех, кто придет после нас.

Метки